НАШИ ДРУЗЬЯ
Литературный клуб "Экс-Лицей"

ГЛАВНАЯ | Вернисаж | Пиитерцы  | Публичка | Гостиный двор | Ассамблея | Наши друзья  | Положение ЛитО  | Архив новостей


Литературный клуб "XL"

основан В 1997. Первым куратором была Лариса Березовчук. В то время клуб имел название "Лицей", по имени издательства, в актовом зале которого проходили собрания до октября 2001 года. Позже клуб поменял "прописку" и, соответственно, имя. Называемый теперь "Экс-Лицей", клуб проводит свои собрания в гостиной библиотеки им. Л.Н.Толстого. В настоящее время куратором клуба является действительный член Петровской Академии Наук и Искусств, член российского межрегионального Союза Писателей Евгений Игоревич Антипов. Собрания клуба проходят еженедельно, поэтому гостиная клуба - одна из наиболее регулярно работающих литературных площадок города. Собрания клуба проходят по принципу "выступление - обсуждение". За все время существования в клубе выступило огромное количество авторов, - как маститых, так и дебютантов - самых различных течений и направлений. Это, без сомнения, даёт основание считать "XL" одним из самых демократичных литературных клубов города. Члены клуба "XL" принимают заметное участие в культурной жизни Санкт-Петербурга, выступая практически на всех популярных литературных площадках: "Бродячая Собака", Театр Поэтов "Послушайте!", арт-галеря "Борей", Фонтанный дом и др. В "XL" ведётся большая работа по популяризации современной поэзии: готовится к изданию антология петербургской поэзии, представляющая около 200 авторов и составленная по материалам их литературных выступлений в "XL"; планируется регулярный выпуск альманаха клуба; готовится к постановке новый поэтический спектакль. В рамках празднования 300-летия СПб "XL" организовал в арт-галерее "Борей" фестиваль "Поэтический МАрафон", который с успехом прошёл при участии многих литературных объединений. Планируется сделать "Марафон" традиционным. Литературный клуб "XL" всегда рад новым гостям и авторам.

Собрания проводятся каждый понедельник с 18 часов по адресу: В.О. 6-ая линия, дом 17, гостиная библиотеки им Л.Н.Толстого.

Контактные телефоны:Куратор клуба: Евгений Антипов 8-(812)135-55-65Ответственный секретарь: Галина Илюхина 8-(812)-167-12-05

Евгений Антипов | Алекс Ж | Белочёрнов | Александр Гущин | Эдуард Домрачёв | Галина Илюхина | Вадим Макаров | Евгений Мякишев | Андрей Стретинский | Тибул Камчатский | Андрей Чивиков

Евгений Антипов

(ВЕРЛЕН)

Прохладней гладких виноградин,
оставлен поцелуй и нам.
Послушаем шаги, приятель,
когда уходят имена.
Они, как молодость, как рифмы,
на цыпочках, как лилипут
уйдут - в лице неповторимом -
куда-нибудь.

Куда-нибудь, как листья клёна.
…Дружок, не преклоняй колен:
уйдут и в качестве влюблённом
походкой как бы налегке.
Совсем легко, почти безбольно
- как эти листья за окном -
уходят имена. И только.
И - никого.

И загрустит паркет в квартире
осиротевшей. Сам - не смей.
Уходят имена в едином,
одном-единственном числе.
А если… (Но ни тут-то было.
А если было, то не тут).
Уйдут и в статусе любимых -
и не придут.



* * *

Столица мира. Ибо там…
Ну что ж, войдём в столицу мира.
Там лифт из бронзы, как мечта
Аменхотепа из Каира.
По белым клавишам - вошёл.
Ковры и мрамор. Пахнет ёлкой.
Что ищешь тут, в краю чужом?
Кого оставил там, в далёком?
Нигде любимого лица
и не найдёшь, и не забудешь.
Темнеющий сей сад Ривсайд
в огнях, в деревьях и безлюден.
И нет луны. Заметил вскользь
один Каспар из Вавилона,
чем над Нью-Йорком меньше звёзд,
тем больше лампочек неона.
И что есть звёзды без неё,
без птицы-журавля в ладонях?
И что стареющий Нью-Йорк?
Он в декабре - в дожде. Он тонет.
Красиво тонет, в свете ламп.
Титаник мировой печали!
(Печаль, однако, не светла:
ведь нет титаникам причала).
Но - обойдётся. До поры:
не знает мир столицы вечной.
…Собаки и портье добры
и улыбаются при встрече.
Печаль, как эта жизнь, пройдёт.
Пройдёт. Как юность. На носочках.
…Вон Санта Клаус под дождём
звенит! в свой нищий колокольчик.




Алекс Ж

Паутинки слов

паутинки слов осели
снится снится лес осенний
кружит первый снег и тает
и стекает к подбородку

поворот уводит в дали
отдышаться мне не дали
я хочу остановиться
пересесть в другую лодку

лица листья сны метели
налетели закружили
жили так ли как хотели
или только рвали жилы

или только нам казалось
что вокруг родные лица
что вокруг...
такая малость
на себя не нужно злиться

на себя не нужно грязи
на себя не нужен ветер
лес в осенней ипостаси
вымыт чист прозрачен светел...

паутинки слов кружатся
и дождинками стекают
вот бы к небесам прижаться
облаков белёсой стаей

снами стали дни и ночи
с нами жизнь творит что хочет
паутинки слов осели
рябью в речке
тихой строчкой...


Декабрьская ночь


искринки кусты приодели в мерцающем свете
о лете застывшие ели забыли во сне
и сказкой декабрь этой ночью так радужно бредит
на ветках лесных спит задумчивый искренний снег

срываются фарами платьица с нежных рябинок
я мчусь по хрустящей простынке дороги ночной
покой проникает под кожу мне танцем из льдинок
и мысль отраженная небом ушла на постой

луна яркой дыркой на звездном танцующем небе
себя бы забы
и на плечи распа
хнутым
миром
я был невесом только вспомнить вот как бы и где бы
опять будто ве
и ворую
у вечности мирру




Белочёрнов  (Владимир Горохов)

НОЧНОЕ ЖЕЛАНИЕ

стихотворение в прозе

      Пол-второго ночи. Лежу в постели. Тишина, только смачно тикают часы на книжной полке. На потолке сидит комар. Ждёт…
      Я читаю книгу. Книга неплохая (плохих не читаю, не признаю). И вдруг мне страшно захотелось варёной картошки со сливочным маслом! И с ржаным хлебом. Чёрт возьми, как назло, у меня дома нет ни одной картофелины. Что же делать? Как быть? Хочется страшно, прямо невозможно сказать, как хочется! Рынок рядом, в трёх минутах, но ведь ночью он не работает. Прямо смешное безвыходное положение – ну почему мне именно картошки захотелось? Почему не макарон, допустим?
      Лежу и думаю только о ней. О картошке с ржаным хлебом. Даже читать не могу, мысли возвращаются к ней. Почему я не итальянец – сейчас бы сварил макароны, и всё. И – ноу проблем!
      Что делать? Что же делать-то? Прямо какое-то безвыходное положение. Свинство просто какое-то…
      Выход, конечно, нашёлся. Обычный выход такой… русский. Вы уже, конечно, догадались. Ну, конечно – сходил в магазин и купил бутылочку водки. А что прикажете делать? Приходится, ничего не поделаешь. Обычный такой выход из любого положения.
      В общем, выпил стаканчик, крякнул, понюхал корочку… Хорошо! Про картошку и забыл совершенно. Почитал ещё с полчасика и выключил свет. Заснул спокойно, с улыбкой на устах.
      И буду спать спокойно и без плохих снов. И даже не проснусь, когда комар будет у меня брать пробу на алкоголь!



* * *

Вот Летний сад.
А вот – Фонтанка.
А вот – Суворов без коня.
А вот широкая, державная
течёт угрюмая Нева.
А вон костёр горит на поле.
И Володарский там лежит.
И небо серое и злое
на Володарского глядит.
А он лежит себе, не дует
ни в ус себе, ни в саксофон.
Лишь думку думает шальную:
- Эх, дярбнуть бы сейчас стакан!
А то так холодно, так зябко,
так холод косточки трясёт,
что я б вскочил и без оглядки
помчался бы, куда глаза глядят!

Эх, Володарский. Эх, товарищ!
Лежи уж и не рыпайся:
тебя же господа червячки давно уже слопали!
Вот, брат, какое дело…




Александр Гущин

* * *

Есть у заброшенных зданий, где мусор горой,
Где штукатурка, обрушившись, выбелит пол,
Где осыпаются тени прошедших золой,
Где поднимается лестниц обугленных ствол –
Странный обычай приветствовать пришлых людей:
Голос глушить, и отбрасывать шепотом вниз,
И шелестеть, как дыханьем, у них за спиной,
Где в бликах света простуженный воздух повис.
Здесь в перекрестьях пролетов, среди этажей,
Как паутина натянута черная сеть –
Это для тех, непослушных природы детей,
Кто вопреки естеству захотел полететь.
Окна забиты, но есть между досок та щель,
Видно в которую узкий заснеженный двор...
Из щели глаз в эту черную щель посмотреть
Страшно заманчиво, как передернуть затвор...
И за собой запирая чугунную дверь,
Странно не помнить движенья у лестниц в плену...
Замкнуты тени, и кто там – попробуй, проверь,
Если не страшно остаться совсем одному.


* * *

Ольге Хохловой

Город строил Антихрист - спиралью неправильной, вязкой
Запечатывал время в древесный невидимый круг.
С той поры по дворам, подворотням проходят с опаской
Горожане, в чьих лицах оплавился детский испуг.

У Петрополя гвардия есть, и ее отличает
Бледность лиц, узость рук, кость голяшек, синюшность колен…
Полюби этот город, где шпиль в синей дымке растает,
Обучая гвардейцев искусству холодных измен.

Прикоснись к построенью огромным незримым парадом
Для равненья души строем улиц на фронт площадей, -
Петербургом, что Санкт, Ленинградом любви, Петроградом
Переполнены судьбы твоих непутевых детей!

Объяснись с этим городом тайно придуманным словом,
Наблюдая с моста не горящий закат деревень,
А стремление в море Невы, отраженьем багровым
Увлекающей волнами чью-то случайную тень.

...И, как пух тополиный, я падаю снова и снова
Малым семенем света на землю бесплодную лечь,
Чтобы город Петра наградил меня лаской суровой -
Принимать за любовь ожидания страхов и встреч.




Эдуард Домрачёв

Механика вселенной

Тик-так, вот так
катится, вертится, кружится
вокруг тебя божий верстак,
где небо твоё - лишь лужица,
и в тишине полночный такт
серебром лунным ведает
разделы вселенной, иллюзий контакт
меж бедами и победами.


Последний автобус

Последний автобус -
такси неимущих,
мчит тело в приют
дающий мне отдых.

Здесь мятые лица
да пьяные вопли
в огнях пролетают.
Замолкли.

Но что-то охота -
нет объяснения.
Прилечь остаётся -
простое спасение.
До воскресения.


Самка

Самка человечья, девка, -
смотришь, тело выгибая,
будто бы тебе не надо
крошки моего пространства:

на курящейся постели
сон украсть - и не проснуться,
под моим крылом свернуться
на секунду, час, неделю

Тут не важно - время встало,
нет печали одинокой,
тет-а-тет и око-в-око.

Отмахни свою усталость,
выдохни в мой зев зовущий,
развяжи губами шёпот, -
и под мерный слога топот
померещатся коняги, -
свадебный кортеж на трон
в сон надежды робкой вёз,
по дороге твоих слёз,
что рождали дивный стон:
это он или не он?




Галина Илюхина

Новогодняя хороводная

Стихи подвернули короткие лапки
И скорчившись дремлют в иссушенном горле.
Январь подаёт полосатые тапки,
Чтоб было удобней по лаковой хвое
Топтаться под детски доверчивым древом
В игрушечной магии хрупких миражей.
Уютно на крест водружённая жертва
Послушно сверкает в угоду домашним,
Нестрашно умрёт, в восхитительном гриме
Дней десять потом притворяясь живою
И в ужасе слушая песню про зиму,
Про зайчика с волком, про деда с пилою…
А впрочем, чего там, о грустном не дело -
Кому бы мечтать о таком макияже,
Когда отправляется бренное тело
На Южное в беленьких тапках бумажных!
Короче, спасибо тебе, Санта-Клаус,
За этот весёлый зелёненький трупик,
За то, что не ведаем, сколько осталось
Играть на земле в человеческой труппе.
Наденем же все полосатые тапки,
Иссохшее горлышко песней промоем,
И будем выделывать разные танцы
на лаковой хвое!


* * *

Не надо пафоса органов, не надо фуг:
У буратино - деревянный скелет в шкафу,
У балерины - оловянный, с одной ногой…
Скрипят потёртые диваны, пугая моль.
Не бронзовей, орлиный профиль в венках веньет! -
Изжогой мучаясь от кофе, искусствовед
В году две тысячи… двухсотом? откроет шкаф,
Брезгливо (пыль да позолота) стряхнёт рукав…
Извивы желчныя фантазий - визжит перо!
И горько плачет, раздеваясь, скелет Пьеро…


* * *

Черноокие дома. Ночь. Зима.
Бьётся в окна купидон бледным лбом.
Не сюда тебе, стрелок, не сюда.
Неживой блестит зрачок, как слюда.
Нежилой ты выбрал дом, купидон,
Зря поранил нежный лоб о стекло.
Незапамятной зимой в ночь, с сумой
Тот жилец сошёл с ума в донный мрак.
Заоконные следы, плеск воды –
В черноокой полынье блеск слюды…


* * *

Стенка, стенка, потолочная плита.
За окном висят на ветке два листа.
Близко так, на расстоянии руки.
По асфальту мирно шаркают шаги,
По асфальту мерно шаркает метла.
Вся листва сегодня ночью умерла.
Ночью ветер, ночью минус. Утром - ноль.
Не зима ещё, конечно. Так, бемоль.
В этой терции осенней листьям смерть -
Оторваться, напоследок полететь,
На земле свести в конвульсии тела...
Вот и всё. И я сегодня умерла.
Задохнулась. Стенка, стенка, потолок.
Двум последним там, на ветке, вышел срок.
Застывают, оторваться не смогли -
Ни до неба не достать, ни до земли.




Вадим Макаров

Санкт-Петербургу 300 лет

Иконы, пики свеч, и я - полубезумный -
И что мне этот храм, и что мне город сей?
Молитва "Отче наш" - ещё тревожней зуммер,
Обрывки покаяний, обрывы скоростей.
И снова ускорние - по кругу всё, по кругу -
В кольцо сцепились лики - желанное кольцо.
Молитва "Отче наш" - три пальца водят руку -
Единство перекрестия в колючее лицо.
Глазными перебежками - всё ближе, ближе, ближе -
Строение смыкается, вжимается в меня.
Молитва "Отче наш" - и я уже снаружи -
Крестами, куполами, колоколами я.
Передо мною город, внутри меня иконы…
Повелевает Пётр, воткнув в болото трость -
Молитва "Отче наш" - здесь, на земле исконной
Мы коронуем город, мы коронуем гвоздь.
Фундаменты вонзились, короны зданий встали,
Проулки и проспекты - к церквям и от церквей -
Молитва "Отче наш" сверкнула топорами,
И пот со лба закапал в божественный елей.
И миллионы окон тихонько отворились -
В них выглянули лица и живших, и живых:
Молитва "Отче наш" - и новый век родился,
Его встречает город - храм Спаса-на-крови.


* * *

поэту

В подсознанья подвалах немало искусных вещей.
Стража - вольный поток от сомнений до неврастений.
Если взял, то назад не положишь, жалей – не жалей,
Ты увидел, как миг отделился от царства теней.
Твоё солнце воткнулось в зенит, в саблезубость химер,
И мечами тепла преступило чертоги планет.
Твои сны - место встречи безумьем горящих пантер,
И шатается череп под кожей шагреневых лет.
В чёрной лаве зрачков бьётся отблеск – он ищет прицел;
В коридорах светил сотни лун, и светлы, и бледны.
Ты сжимаешь виски, чтобы чувствовать то, что ты цел,
И жемчужная ночь поглощает тревожные дни.


* * *

Остриё в остриё в день сегодняшний вбит календарь:
Дни, скреплявшие год, к стуку сердца примкнули штыки.
Наступил ваш черёд, вы несёте последний удар,
Как один вы умрёте - останутся живы стихи.
Этот день как итог, и исконно волчица родит
Не волков, а кровавую матку луны в небосвод.
Бел и нем календарь. Обелиск одинокий стоит,
В нём восход и заход,
я и ты,
и закрытые створки ворот.




Евгений Мякишев

Кизельгурное путешествие

Чёрный дом, окружённый каналом с неживою, стоячей водой,
Сплошь укрытой цветным одеялом из гниющих растений; любой
Наблюдатель сторонний стремится миновать это место скорей:
Окна тёмны, труба не дымится, и не видно отхожих дверей,
В смысле — вхожих, входных — только струпья черепицы на гиблой земле.
Согласился, однако, за рупь я как-то, тщетно блуждая во мгле,
Осмотреть этот домик снаружи; изучить контрафорс, аркбутан,
Архитрав и, пока не завьюжит, начертить приблизительный план.
Облачившись в дремучую робу, я проворно провёл пикетаж
И внезапно заметил зазнобу, нивелиром скользнув в бельэтаж:
Моложавая, с мертвенно-бледным, каустически строгим лицом,
С шрамом тонким, почти неприметным на виске (ювелирным резцом
Фаберже мог на яйцах пасхальных наносить таковые, но мне,
Граффитисту рисунков нахальных, тайна вдруг приоткрылась вполне).
Я отбросил свои прибамбасы, не исполнив зловещий замер;
Робу снял, златокудрые власы пятернёй расчесал на манер
Флибустьеров не Флинта, но флирта; и когтями поскрёб по стеклу —
Улыбнулась зазноба, палитра всех цветов пронеслась по челу,
Искривился насмешливо ротик — я прочёл по бескровным устам:
«Я сегодня без сводни не против провести Вас по тайным местам!»
Распахнулась спецьяльная фортка, затхлый воздух потёк мне в гортань,
Протянула мне руку красотка, и я лихо шагнул через грань.
Сквозь гирлянды сырой паутины, по гниющим зыбучим коврам,
Мимо патины идолов, глины истуканов, по ржавым буграм
Металлической лестницы в чрево зазеркального дома меня
Повела кизельгурная дева, ледяное молчанье храня,
Как сомнамбула, шёл я по струнке, а за мною текли по пятам
Страха жалкого липкие струйки, голоса неживые, а там,
Где корявые тени хорею пляшут, — время умерило прыть —
Стало ясно: теперь не старею — нужно штрек отрицательный рыть,
Штольню дюжить, горбатиться в шахте, через гумус пробиться на свет,
Чтоб очнуться в просторном ландшафте, ощутив, что меня уже нет.


Письмо

Е. Ворсулевой

Дорогая Лена, догорает лето —
Осень тихой сапой бродит по округе;
Зыбкие туманы — верная примета
И дождей сентябрьских, и февральской вьюги.
На горе в избушке я сижу на лавке —
Предо мною книжка и баклажка чая.
Я живу, как Пушкин в Болдинской отставке —
Стихики слагаю, по тебе скучая.
Поутру — проснувшись — выбегаю в поле
Босиком по травке к роднику — умыться,
А не так как раньше шастал с перепоя
С рожей посиневшей, чтоб опохмелиться!
Днём иду за хлебом в лавку на перроне —
Слушаю занятный телефонный зуммер,
Вечером доступны рифмы и перо мне,
Ночью — сон покойный, сплю — как будто умер.
Приезжай в субботу — привези в подарок
Солнечных улыбок, удивлённых взоров!
Вечером туманным августа огарок
Озарит перины ближних косогоров.




Андрей Стретинский

Ирине

Восток и запад между нами.
Нас называют полюсами.
Мы на краях земли стоим
И мир пустыми небесами
Внушает страх глазам моим.

Я не владею парусами.
Жестоких бурь, тяжёлых волн
Мне не изведать. Я с часами
Во льды по пояс погружён
И осуждён смирять свой бунт
Под стук медлительных секунд.

Вот так проходят вечера…
Так льдом является вода…
Неси свой крест - и не разбей.
Так говорю себе, когда
Стоит она, гремя ключами,
В прямоугольнике дверей.


* * *

Копавший землю принесёт
В свой дом крупицы той землицы,
И птиц непойманных полёт
Ловцу неловкому приснится.
Штормовка рыбака хранит
Дух рыб и океанской соли…
И лекарь в чём-то инвалид
От ежедневной чьей-то боли.


* * *

Птица, парящая между землёй
И облаками,
Сердце велело тревожить покой твой
Моими руками.

То, что людьми нызывается болью,
Переносимо.
Невыносима длиною тоска,
Как полярные зимы.

Розовой нежности звёздочка тлеет,
И если раздуешь
Робкий её уголёк, то тогда
Кем же ты будешь?

Той, что смеётся, когда по утрам
Ночь не уходит?
Или бегущей по встречным волнам
К новой погоде?

Но если сердцем вздымается грудь
Чуть не до неба,
Пусть не со мною, но всё-таки будь
Голодному хлебом.




Тибул Камчатский (Павел Пресняков)

* * *

Я пришел, и сказал ей: деревья спят,
бабье лето прошло, за окном - вода...
Она сказала: прислушайтесь, как звенят
телеграфные провода!

Это все ничего, что идет зима,
это все ничего, что леса мертвы,
лес мой полон еще золотой листвы,
а за лесом холм, а на нем - тюрьма.

Там в темнице, в пещере, во мгле сырой,
кто-то жалобно плачет - в который раз,
и клубится по крышам ночной порой,
и горит в темноте зелень мертвых глаз...

Я бродила по свету, пока могла,
я кружилась над далью студеных рек...
А теперь я не осень, а человек.
Что с того, что ты ждешь меня?
Я умерла.


Вечерний свет во дворе поднебесном

У этой сказки нет начала и конца....
Небесный двор - листва ложится в лужи,
и шелестит, и кружит, кружит, кружит,
и мельтешит у самого лица.

Мой дом затих. Мой дом почти заснул.
Огни дрожат, как телефонный зуммер.
И только вечный монотонный гул
дает понять, что я еще не умер.

Он светел весь - от крыши до крыльца,
он весь прозрачен, целен, и беспечен.
Пустые окна. Тени у лица.
И в глубине - мерцающие свечи.

Мой дом летит над пагодами рек,
в густых лесах, где темные аллеи...
И во дворе становиться светлее...
Мой дом летит. Ложится первый снег.


* * *

Ну и пусть он не кончится - этот таинственный сон.
Я спасен от любви, я спасен от безумного мира.
Золотые деревья со мною поют в унисон,
и горит в тишине поднебесная наша квартира.

И неясно мне слышится чей-то таинственный вздох...
Этот мир - он неплох, так зачем мне пытаться быть проще?
У меня во дворе осыпается чертополох,
и дорога ведет мимо церкви к березовой роще.

А вокруг просыпается тихая-тихая хмарь,
а вокруг - только даль, листья падают в гриву ковылью...
Расскажи, как я жил, князь серебряный мой, государь,
на холодных камнях, очарованный древнею былью?

Неземные сады пропадут в заколдованной мгле,
в небесах пронесутся ветра, - забормочут, засвищут,
а я снова уйду в никуда по волшебной земле,
пропаду навсегда, навсегда - и никто не отыщет.




Андрей Чивиков

* * *

В детстве меня кушали тополя,
Друзья по двору, взрослые секреты,
Зарядка по утрам, учителя,
Оформленные в виде вопросов ответы.

Зато я съел целый парк Кадриорг,
Трёхколёсный велосипед, весну с воробьями,
Какие-то странности, например, слово "Бог",
Церковь с покойником, облака, движущиеся клубами.

Нежное желание мамы меня защитить,
Солнце катящееся за море, провинциальный вечер,
Лужи, по которым шлёпал, чтобы ощутить,
Как по-разному ходят часы и проходит вечность.

Меня изрядно обгрыз детский сад,
Игрушки, недоступные маленькому человеку,
Зато я съел ночной Ленинград,
Разбившую время надвое реку.

В юности меня кушали зубная боль,
Автобусные остановки, собрания и парады,
Зато я попробовал небольшую любовь,
Запах женского тела, поцелуй в парадной.

Я надкусил небо и божий мир.
Я наедался, и не мог насытиться в страсти великой.
За время то, пока продолжался пир,
Я объелся только однажды черникой.

Да и тот, кто кушал меня, никогда не был сыт:
Даже во сне, когда сердце спит, свернувшись улиткой.
Как случилось, что я потерял аппетит?
Как случилось, что эта жратва стала пыткой?

Мне тридцать три, вот уже несколько лет
Я жру сам себя: съел нервы и большую часть воли.
Мне помогли несколько женщин и весь белый свет,
Страх смерти и предчувствие головной боли.

Мне всё ещё хочется съесть что-нибудь, но так,
Без аппетита и без таланта.
Например, знакомый мне с детства медный пятак,
Предисловие к сборнику Канта.

Мир съеденья-еденья становится однобок.
Судьба всё больше обращается в пирог с грибами.
Однажды, наскучив мною, меня съест специальный Бог,
Жирно чавкая мелкими, как черви, губами.


Луга

Город Луга. Обыденность. Некие срывы в судьбе.
Смерчи бездн и высот (вроде сопок) курятся поодаль.
Здесь, как вещь, прозябает невредным бездельником бес,
И не призван служить оправданьем невечности подвиг.

Здесь спокойный, как дачник, просторный погост -
Так и хочется лечь на минутку в песчаную почву.
Рядом лес - он и небо над ним соответствуют ГОСТ.
Ну, а прочим, чьё имя весь мир - в центре лавка и почта.

Среди лучших, по ком в некий час прозвенела коса,
Возлежит, например, где-то с краюшку Вера Петровна.
В прошлом веке она умерла, разозлив небеса,
У которых на всех хватит мрака, искры и патронов.

Но не хватит цепей и тисков мертвяков поприжать.
Лунный мир так огромен, бурлит от энергий и версий.
Решено. Я бегу. Полночь, копоть, пожар,
Чёрный кот, зуб дракона, Луна, мох и вереск.

Город Луга своим мертвецам-беглецам наказал,
Три четыре часа оттрясясь в электрической ступе,
Прибывать в Петербург на Балтийский вокзал -
Вот и я,обалдевший, слегка колыхаясь, как студень,

Выхожу. Предо мной обмелевший Обводный канал.
Дай, скорей надышусь металлических сочных миазмов.
Даже Мякишев Вас не воспел, дорогой инфернал,
Водяной повелитель окрестных теней и маразмов.

Вот проспект Офицера. Фонтанка. Египетский мост.
Вот Антипов с мольбертом гарцует настырно двуглазо.
На волнах, что-то знача, бликуют каракули звёзд,
Внемля богу, по дну, как-то трудно ползут водолазы.

Вот и церковь нерусская. Купол. Извилистый культ
Пожилого творца, у которого не было сына.
Задираю я взор, распугав души жертвенных кур,
Где же крест, чтоб душе трафарет, да и сердцу осина?

Я обычно молчу, чтоб не выдать сторонних манер,
Но теперь я спрошу самого основателя мира
Что-то лёгкое, что-то простое… да вот, например:
Как бы жить мне и вечно, и лучше, конечно, не мнимо?

Чтоб от гнева, вдруг мраком казнён, Полифем заревел,
Чтоб Ваал зарыдал, глядя вслед Даниилу, как леший.
И, затменья разящий, вождь пеших, Икар-землемер,
И языческий Пушкин - зубами волшебный орешек.

Ну-ка фокус, и будет ли огненный шар или куст.
Что нам пенсия скажет, с которой не очень поспоришь?
Слышу глас: старичок, я же распят, как Хам и Прокруст,
Я такой же, как ты, ну зачем ты меня беспокоишь?

Только смешан с вулканом и космосом ярче, чем взрыв,
Только взвинчен, как лифт, принуждённый в качели,
Как берёзка твоя, чёрной оспой от корня изрыт,
Как Помпея, закрыт да исклёван, как печень Кащея.

Стоп, рассвет. Вот Фонтанка, Балтийский, вот Луга, погост…
Сон –трясина, вот сердце разъято по долам, по кельям.
Ноль и чёрный квадрат, чёрный куб, вот и призрак погас.
Трое синих на сельском с лопатой в завое похмельном.


ГЛАВНАЯ | Вернисаж | Пиитерцы  | Публичка | Гостиный двор | Ассамблея | Наши друзья  | Положение ЛитО  | Архив новостей