Наиля Ямакова
(все произведения)


Зимнее

зимою забавно дышать, изображать стеклодува,
плевать на стекло и снежинки ловить языком,
кидаться снежками, заботиться, чтоб не продуло
в поход отправляясь за хлебом и молоком.

зимою торжественно жить: Рождество, запах ели,
полярники, Святки, аварии ТЭЦ и ознобы.
сусальные ангелы в шубках и – реже – шинелях
уносят ночами ну если не к небу, то к нёбу.

зимою легко умирать, попадая в коленки затылком.
рак легких. дуэль на реке. суицид. реже – старость.
застало? пробило? – и тело покорно застыло,
застыли чернила: им только застыть и осталось...

…а мне остается читать о зиме, замерзая от знаний.
пить виски со льдом, ожидая когда не придет ледокол.
смотреть в потолок ледяными пустыми глазами,
врастая лопатками в мёрзлый оплеванный пол.

18.04.2002


По менделеевской линии

соломинкой, льдом, леденцом отдаленным диплома
ломалась нева, замерзала, и снова ломалась.
мне нужен стакан. лошадям на дворцовке – солома.
дороге – солонка. всем надо какую-то малость
для счастья. "ментальное?" – "нет, удаленные гланды".
молчим на морозе, слова на губах леденеют.
не буду миндальничать – старая песня о главном…
- ну ладно – монетки звенят – костенею сильнее:
до сахарной кости с неровным пробором и рваною челкой,
с миндальным печеньем и джойсом в коричневой сумке –
я четкой походкой иду мимо маленькой ёлки.
но руки трясутся, и в горло снежок будто всунут.

в таблице ученого значатся все элементы –
и блоковский рот по-дурацки кривится улыбкой…

ты в косу девчонке врастала широкою лентой,
ты летом текла по коленям мороженым липким.

в подвале на первом уныло скулит минипьяно.
здесь капает кран непочиненный. не подчинится.
она не ложится. а завтра вставать очень рано.
мне надо учиться. а ей на дежурство в больницу.
медалька на небе. язык медальоном придавлен,
и запах миндальный как яд пропитал мои поры.
любовь проросла в стенке горла одной из миндалин:
зимою нелишней. а летом не вспомню – которой.

18.04.2002


Сумеречное

открыта форточка и вымыты полы.
застыли ветки, смолкло пианино.
нужна бензозаправка – треск пилы,
и кажется, что пахнет древесиной.
в мое окно глядит Сосновский лес.
а Северный проспект звенит бидоном.
прохожие все больше в унисекс
одеты, плюс к тому демисезонно.
а у меня на полках книжки в ряд.
в коробке спички. столик. этажерка.
бензин, печать - деревья не кричат:
я так привыкла к деревянной жертве.
здесь межсезонье: действия просты –
ждать понарошку, жить наполовину
и, репетируя, шептать: прости, прости…
вот только не к кому идти с повинной.
и незачем.

а с Суздальских недавно лед сошёл,
на третьем – кладбище и маленькая церковь.

жизнь под корой, снаружи мёрзлый ствол.
снег на окраинах, зато растаял в центре.
апрель хрустит прозрачной коркой льда,
к ботинкам жирной прилипает глиной.
проходят спички, деньги, холода,
какой бы ни был промежуток длинный.

18.04.2002


Неброское.

стрижами из гнезд – выпархивают листочки из папки.
белые помятые прячутся подальше от люстры.
ныряют в карманы пальто и забиваются в тапки.
скрывая полузабытые мысли, старые чувства.

а помнишь – замшевые туфли с блестящими пряжками?
картонную коробку, завязанную синей лентой,
раскрашенную зверюшку, раскрошенное печенье?
…и даже если очень постараешься – то не спрячешь
губ за тоненьким ободком бежевой кофейной чашки.

сильнее. больнее. по-настоящему. просто чаще.

день снегом тает, тенями исчезает, солнцем слепнет,
алеет щелкой на западе. будущее прищемит,
если попробовать просунуть через горизонт палец,
но я не буду. холодно без тебя под одеялом.
листы повсюду. вчера сдох последний солнечный заяц.
зеркало целый день пустую комнату отражало.

теперь не увидишь меня в черном свитере, стриженой.

листы где попало. лужи затянуты тонким ледком.
грею молоко: незачем прятать губы за ободком,
по сотне раз повторяя: ну прости, прости же меня!
как всегда по осени я сейчас сильно простужена.
не охрипшим голосом, а только неровным почерком:

"здравствуй. как ты? знаешь, наверно, бывает и хуже, но
чем ближе зима, тем дни тоскливее и короче".

разрывается даже самое прочное

18.04.2002


Постлетнее

убираю платья поглубже в шкаф.
разлетелось тысячей золотых прости,
поперек и вдоль меня прошагав,
лето. не удержать в горсти.

завожу часы, вытираю пыль,
привожу в порядок черновики;
как калека, свой уронив костыль, -
опираюсь на рифмы, - вместо руки.
мне зима по-прежнему дорога
красной шерстью и ароматом смол.
больше друга в тебе я люблю врага.
мы сидим вдвоем, молча глядя в пол.
у зимы в запасе есть пестрый шарф,
мандарины, елка и мятный чай.
снег повсюду: на площадях, щеках.
разбиваюсь тысячей золотых прощай.
и я знаю: как, только вот: зачем
протекает время мимо рта и лба?
солнцем или снегом осев на плече.
на мое: "уйди" - говоришь: "судьба"

пережив листопад, дотянуть до зимы...
и попасть в нее, как рукой в рукав.
осень мне дает пару дней взаймы.
убираю платья, взаймы не взяв.

18.04.2002


В разные стороны.

Я люблю твою морду, мой милый:
Аполлоново-львиную.
Совпадаем по возрасту, городу.
Целую рыжую твою бороду.

Близнецы по пирсингам, блейзерам,
Мы горланим разные песенки
Под небесное караоке.
Оба с запада, а казалось, с востока.

В твоей сумке зеленой - книжки.
Мне сейчас любой дальний ближе...
Превращаем мир в балаганчик,
В бесконечное: девочка/мальчик.

Я к Гостинке, а ты - к Грибоедову.
Друг до друга мы не доедем,
Не дойдем, не добежим, не допрыгаем.

Ты читаешь Д.А. Пригова_:)))

а не меня...

18.04.2002


Перспектива

на дворцовке гривы лошадок все так же рыжи.
эскимо нерожденному сыну. ему же - книжек.
пусть читает и лижет. - он обречен - не надо.
я не плачу: тушь. я не целую: помада.

к трехсотлетью - ангела в деревянную клетку.
разноцветным роллерам не уберечь коленок.
твою нитку не обрежут ножницы Парки.
государство уподобляется зоопарку.

брови вразлет. ты шоколадная плитка.
сколько капель меня в твои веночки влито?
посчитай петли свитера, камни площади.
погляди в глаза литературной лошади:

-- бесконечность прогулки, неровно ведущая
по переулкам и виршам в корявое будущее,
обернется зрачком, ничем, беспределом,
большим пальцем цезаря, абсолютным белым.

18.04.2002


Разве лето

...................А.Ивантеру

горло наглоталось пыли. пропылился до исподних
двориков-колодцев город: в них уже привычно падать.
это всё – плохой подстрочник, напрочь позабыт исходник.
ретушью покрыта память – перепутана с помадой...
это все когда-то было: так же воду отключали,
на базарах пёстрый табор, громкий говор, толкотня.
а моя больная память: кто-то в ней звенит ключами –
отпираю настежь двери. только это западня.
лето пылью по подолам и бомжами по подвалам,
лето приступами в скверах и черешней по лоткам,
жмётся в жалкой песне барда, стынет глянцевым журналом.
здесь полным-полно развалин. здесь уже почти как там:
в черно-белых старых фотках, в обезумевших трамваях...

...я теперь совсем другая. никакая. или та же...

горло наглоталось пыли. горло научилось лаять,
а глаза давно привыкли вниз смотреть с многоэтажек.

память белыми ночами сохнет белою сиренью.
всё как было. век – покойник. ничего не изменилось.
только пыли стало больше. под глазами глубже тени.
и уже не беспокоят ни безвольность, ни бессильность.
это всё – плохой подстрочник, напрочь позабыт исходник.
к августу совсем сотрётся замша экковских сандалий,
но следы всё так же чётки на дороге, как сегодня.
я дошла уже до лета...но как будто опоздала.




02.06.2002


Девятое мая на окраине

шум тополей. метёт ванилью, пылью.
топлёным маслом застывает полдень.
прожили, пережили и забыли.
вот муха на стене. вот карта родин:
чужих, моей... спокойны разговоры,
здесь ровно в девять запирают двери.
нет, не крадут!.. но вдруг проникнут воры?
что хуже, мысли. верить-верить-верить
молчанию молочниц, пьянству пьяниц,
хоть рта не зашивают красной ниткой –
молчу. дырявит небо тонкий палец.
а небо плачет, нет, дождём его тошнит.
сквозь вымытые окна мир не краше...
в газетах – враки, на постели – крошки.
ах, что непоправимей первой кражи?
в бессчётный раз покинутая кожа?
мне кто-то крысой прогрызает уши,
а ночью в сером ходит по проспекту.
бессонница. плюс потолок. плюс душно –
и полночь даты правит по конспектам:
нет ни меня, ни вёсен и ни тайн,
при предках – войны. войны – при потомках.
победа чья-то. только чья? он знает.
но знание искажено в потёмках.


30.06.2002


Финиш

в загоне, в клетушке, при лампе, в неправде: в парадном.
без фенек, без баек, без денег и прочих плюмажей
становишься общедоступным и всемипонятным.
как памятник – бронзовым. или как книга – бумажным.
не стих – документ. на груди не ладонь: отпечатки.
и каждый твой выдох с мороза засчитан табачным.
когда соберёшься, забудь про очки и перчатки,
ведь ты же не стоишь, а я, ну конечно, не значу
совсем ничего.

луна закатилась за крышу истёртым жетоном.
ты знаешь, на окнах в домах больше нет занавесок.
враньё разлетелось, враги разбрелись, заскучали вороны.
и каждый из поводов наших достаточно весок,
чтоб не возвращаться с победой, чтоб тихо исчезнуть.
чтоб наоборот этим – логику финиша сдвинуть...

как много таких поднималось к тебе сквозь подъезды.
я знаю весь список. поэтому хочется сгинуть.



30.06.2002


Песенка кое-кому


следы заносятся позёмкой,
а люди падают в подземку.
пошаливает подсознанка,
позвякивают позвонки.
до горла ворот был застёгнут,
плечо оттягивала сумка -
но безупречная осанка.
ах как мы с вами далеки!

табу закрыло плотно горло:
не пропускает звонких жалоб
железный водосточный жёлоб,
а в нём замёрзшая вода.
а я бы прошлое затёрла!
а я за вами побежала б!
а я такого пожелала б!
но лёд холодный и тяжёлый,
и галки спят на проводах.

церквями расцветали раны.
мне было холодно и рано.
вы были в сигаретном дыме,
не говорили ни о чём.
весь город уместился в раме.
и вы тогда не знали сами,
что мне приснилось ваше имя,
что вам - пора и - горячо.

зимую в чёрном петербурге:
рукопожатия, разлуки,
друзья, сугробы, галки, горки -
всё, что зима приволокла.
опять глинтвейн, опять окурки,
в который раз чужие руки
мнут мандариновые корки.
и табунами облака.

24.07.2002


Доживая до тебя

1.

парки, скверы, площадки и кинотеатры,
эстакады, проспекты, парковки и австостоянки.
меня тянет идти на заснеженные полустанки,
перочинные ножики тянет на школьные парты.

я его не любила. ее, впрочем, тоже не слишком.
я пойду - прочитаю: сама уже - точно не помню.
как девчонка?..скорее, тогда - как мальчишка.
помню в детские лица летящие снежные комья.
(в детстве лица бывают так часто похожи....)
перелить бы мне кровь и, как корни деревьев,
выкорчевывать гены, с прозрачною лимфой под кожей
жить воздушно-бесснежно. поверив, затем - не проверить.

что-то стонет во мне, разрывает сердечные стенки.
оно давит сильнее, страшнее, настойчивей, строже.
память - странная штука. оставила шрам на коленке.
память - славная штука. ведь больше меня не тревожит...


2.

фонари, провода, переулки, концерты, афиши.
безразлично - куда. всё равно через площадь
я опять побреду на вокзал. суки кости мне гложут.
только раз еще голос охрипший услышать:


"здесь так часто туман." - и слова зачастую туманны.
но движения плавны и пахнет шанелью шестой.

эшелоны в шинелях, винтовки, табак по карманам -
в непрерывной войне отпускают порой на постой.
ты не даришь мне веточек вербных, не гладишь мне щёки,
я щенком в подворотне одна без тебя замерзаю.
мне не нравится каждый в кабак заходящий нечётный:
это длинная очередь в странном стремлении к краю.
здесь весна как весна. тает лёд. до тебя доживая,
все мне кажется, что - до себя уже не доживу.
лью духи на запястья и шею. ладонь пожимаю
я соседу, за чаем - проклинающему татарву.
разорались грачи. на деревьях полопались почки.
порастрескались губы. за зиму промёрзли суставы.
забывая весь день, но с лихвой вспоминая все ночью,
до тебя доживаю. а мимо проходят составы.

3.

это лето мне высушит кожу и высосет душу.
оно будет стараться, но выйдет обычная лажа.
дожила до тебя. вероятно, тебе и не нужно.
да к тому же, конечно, не слишком-то важно
знать про всё. спелых персиков сочная мякоть,
запах роз перезрелых, жара - отвлекают обеих.
я живу как жила. я смеюсь, когда хочется плакать.
а смеюсь я всегда.

ты не хочешь, а я не могу
поздороваться первой

12.08.2002


Глоточками

не убежать от тысячи подобий,
не нахлебаться новых впечатлений.
в застывшей комнате сидели обе,
похожие на призрачные тени.

век безвременья. позолота церкви
тускнеет - никуда теперь не деться:
ни на мощёной площади, что в центре,
ни в переулочках, знакомых с детства.

быть петербургу пусто - вот проклятье,
в трамваях утром едут богомолки -
да толку нет. здесь всё готово к дате.
мелькает тень петровской треуголки.

прозрачный воздух, чёрные деревья,
Исакия макушка золотая:
упорно сердце грыз зверёк безверья,
который ночью воет, утром лает.

я подавлюсь любовью, город - речкой.
спастись нельзя от этой чёрной жажды,
ее не утолят водой и речью -
ты скажешь: многие, а я отвечу: каждый.

в апреле вербы распускаются с окраин.
я буду ждать, но все же ты предупреди,
когда, надорван с краю, неприкаян,
очередных вербует эвридик
продрогший петербург,

когда затопит кружево кагором,
и морды сфинксов почернеют с горя,
когда ни до чего не будет дела
и ожерелье камнем сдавит горло,
когда не хватит сил с тобою спорить...

...то самый чёрный обернётся белым
спустя


13.08.2002


Белое всеми

visualize балтус

"урок музыки", 1934
"белая юбка", 1936

подснежника мрамора кокаина подмышки
белее всего что только может быть белым
девочка не дышит на холст длиннее и выше
вытянувшись на коленях абсолютным телом
кажется инструментом слепком с вечного действа
без слуха без голоса опустевшая полая
играет безмолвие от которого никуда не деться
руку свенсив к полу сама еще вне пола

молока фарфора господа застиранной ткани
белее всего что только может стать белым
голый незагорелый локоть притягивает и тянет
тяжелеет помня как когда-то пело
в альвеолах слово еще до звука
помня суть действия до глагола
тишина наполнцет комнату и ее руку
застыла на кресле. сама уже вне пола

на заднем плане стены в полосатых обоях
в центре - двое. и не было бы мне до них дела
но ты влюблена в обеих - говоришь - что в обоих
а я - в их молчание - в абсолютный белый

13.08.2002


По этапам

певучий еврейский, гремучий арабский, рычащий немецкий:
живя по соседству, мы жили почти по-армейски.
я не отдала тебе цацки, игрушки и нецке.
ты не позвала ни по-птичьи, ни даже по-зверски.
и дни проходили – с плотвою, плевками и плевой.
когда ты - направо, я так не хотела – налево:
послушай, уж лучше со снобом, чем с этим плебеем –
и голуби громко курлычут. и мы голубеем,
становимся небом – кой фиг: эолийским, московским.
железная кружка. неправильный прикус. секущийся волос.
стигийскую нежность, сиротскую дружбу мы бросим.
ты будешь как кристофер ишервуд. я как алиса б. токлас.
вокруг все ласвегас. у каждой впервой майкл дуглас.
я помню отчетливо каждый второй переулок:
ты был изнасилован вьюгой, а я заспиртован в смирновской –
холодный матрас и, конечно, из форточки дуло…
по шумной тверской прошагали два пони в попонках.
мы ели друг друга, потом запивали водою.
я буду кем хочешь – невестой, ребенком, подонком.
я буду собой, но, конечно, уже не с тобою.
ты так много значишь в моей биографии тонкой,
во всех моих пьянках ты будешь последней заначкой.
затянуто небо москвы дифтеритною пленкой:
мой стриженыймальчик, мой ласточкамальчик, мой девочкамальчик


22.10.2002


Той же

на стыке февраля и марта
пройти по улице марата,
пройти вокзальные ворота,
подняв повыше воротник.
у кассы выкупив плацкарту,
на пару дней туда-обратно,
забыв уведомить кого-то,
пройти к платформе напрямик.

на чувства невские уценка.
изнанка лиц, цинга фасадов,
которым в помощь лишь лимонка.
забавная такая сценка:
подходит старая цыганка -
нет, мне про прошлое не надо,
про будущее - слишком тонко,
а в настоящем же - волынка.
хотя хотелось бы - шарманку.

встревоженно звенит мобильный
и дребезжит стакан стеклянный,
и остывает чай лимонный,
и поезд движется вперед.
я мысли в сторону задвину,
туда же домыслы и планы.
какие нормы и законы,
когда так скоро ледоход!

здесь воздух вроде бы морозный,
но между тем какой-то влажный.
здесь рядом сразу три вокзала
и переулков тупики.
и совпаденья - что ни скажешь!
смешно, что всё-таки сказала.
мне очень мало, слишком мало...
...........................

22.10.2002


Растут города

[в гостях на Поклонногорской улице]

из промерзшей земли ввысь до неба растут города,
соляные столбы телеграфа, дороги; бегут провода.
глянец памяти – лба и катка – от зазубрин коньков –
весь в царапинах – наших деньков,
дорогих двойников,
дневников.

больше нет стадионов, простуд и разбитой скулы,
купола не видны из оврага – и нет похвалы.
а зато ! посмотри ! посмотри ! всё стекло и бетон !
с колоколен тех церковок льется малиновый звон.

ты распахнут, разут, с неба льется в глаза синева,
рождество не придет, но как прежде желанна халва.
ты раздерган, растаскан, растерзан, рассмотрен, раскрыт,
на тебе три печати и даже на жительство вид.
витражи изо льда на стекле, и бутыль на столе.
только вьюга – снаружи, и два силуэта - во мгле.
это северный ветер глумливо смеется в лицо,
это я поминаю цитатами всех мертвецов.
города, рукава, рукавицы, обрывки. так страшен обряд.
с каждой рюмкой длиннее их ряд. все они говорят
об одном:

это падает снег, это так, это просто болит голова.
это я в новостройках забыла простые слова.
и не нужен пустырник, а разве что – болиголов.
современник удачлив, надёжен и бритоголов.
появились площадки, где были всегда пустыри.
это режутся зубы, это рыбьи во льду пузыри,
это сладостный зуд, это что-то несут, посмотри !
рафинад прогрызут, снег растопят, реви не реви.
для других, не для нас будет голод и холода,
из промерзшей земли ввысь до неба растут города.
это лучшие годы и лучшие дети – в барак.
под гудок заводской и под вой всех приблудных собак
просыпаются утром, и по-быстрому делают брак.
в небе скалится тёмным подводным созвездием рак.

допиваю полынь за двоих, ты докуривай хаш,
мне соседка сказала, что злой у меня карандаш,
что ж, найди мне поглубже и почерней полынью –
я не прыгну, но плюну - и каблуком проломлю.
это пар изо рта, это дура губа, это семеро ждут.
это я свой платок так давно уже скомкала в жгут.
и спешить стало некуда - больше уже не спешу.
мне осталось одно: мимо стройки пройти к гаражу,
и допить эту горечь до дна и просить, чтоб еще,
и глядеться бессмысленно в черные окна трущоб.

26.12.2002


Новоселье

как мне охота утром втихомолку
оскалив молнию на дно кошёлки
ославив душегубку-богомолку
отставив зерноломку-кофемолку
оставив безделушки и заколки
и прочее в квартире-барахолке
забыв такую чушь, как чувство долга
с неубедительной уловкой, чтоб умолкнуть
порвать со всем без умысла и толка
как будто можно вывести наколку

чтоб только это утро длилось долго
чтоб воздух словно минералка колкий
ни слова не сказав при том потомку
свалить в любимейших потёмках
из этого пристанища, из дома
пускай останутся кому-нибудь другому

и данте, пригвожденный к книжной полке
и бах, приговоренный к сидирому

и масленность оливок и олив
шум в батареях, несколько улик
ребёнок у соседей, что соплив
с ним старичок гуляющий, смешлив
соседка с тряпкой, суп недосолив,
цветы полив,
пусть ушивает фартук, что велик
по-прежнему пускай велик язык
и в подворотне, и в той сотне книг
что алкоголик-современник мой постиг
и позабыл, не пуган, но пуглив,

ведь есть один, картав нетороплив
другой на речке смугл и говорлив

и руки пусть в царапинах пирке,
чтоб обнаружить рифменный дефект:
пытаешься забацать пируэт,
но попадаешь как всегда в пике
как хорошо, однако ж – не в пикет !
всего делов-то: отодрать паркет
обои снять, сгрузить старье в пакет
да заявить, что все наврал квартет
квартира окнами на северный проспект
пустует. в окна льётся свет

как будто не тринадцатый билет
как будто не было меня и нет

как будто мне давно уже легко
как будто все сомненья далеко
не плачу над разлитым молоком
не отираю слезы кулаком
от дома до метро хожу пешком
и воздух пузырится минералкой
ни тех, ни этих больше мне не жалко

век молодится и меняется в лице
иные цены и другие подлецы
а мне так сладко изнывать в ленце
глотать обиды будто леденцы
узоры пальцем – розы из теплицы
пускай другой сплетает небылицы
свой в доску и в лицее и в таблице
под камень можно только из больницы
мы с ним теперь как будто близнецы
смеются все другие беглецы
чья жизнь была как долгое похмелье

в квартиру въедут новые жильцы
и очень шумным будет новоселье




23.01.2003


Сомнамбулы

желтки огней, кружки жетонов,
рельеф витрин, резьба морщин.
среди ментов и почтальонов,
снегоуборочных машин
покажется, что ты – один,
пока что пусто и морозно,
и снег как соль, и соль как смерть –

внизу – по жилам пульс венозный,
внизу – вертушки круговерть.
диджей шалит, лимон в текиле,
как перед смертью на танцпол.
уже шампанское разлили,
уже разгрызли димедрол.
не рожи – греческие маски,
не оправдания – отмазки,
и соль, как смерть, манерно, лысо,
по стенам кошки и нарциссы.

мне месяц, будто финский ножик,
смешно упёрся под ребро.
сомнамбулы бредут тревожно
из клубов к первому метро.

15.12.2003


Ромашки, ромашки

ромашковый отвар и бабий говор
уже меня не пустишь на порог
сырой ноябрь, еще сырей пирог
не знал, не стал, не захотел, не смог
не виноваты маня, норов, гонор

свалился бы на голову педант
и рассказал, кто все же виноват
мы сами разом поняли б что делать
мужчинам сохнуть, женщинам толстеть
любовь – любить, а гепатит – желтеть
на тему вариаций – см. у Дант. –
которых, как известно, девять

но свистнет рак, но снег пойдет в четверг,
как будто ты простил а не отверг
мы в пятницу уже сидим – за чаем
и ангелы слетаются к окну
и сахарок давно пошел ко дну
мы пухнем и здоровье излучаем

ну что же ты, дурак, драчун, дружок.
из двух на полке – средний пирожок
берешь горячий, да непропеченый
ноябрь пройдет, за ним пройдет весна
трезва, как божий день, ты и ясна –

и не задеть ни словом, ни плечом

15.12.2003


Приручение

Два года я молчала. Я молча-...
Я так желала в морду – кирпича.
Я так желала рот забить щебенкой.
Она давала молоко мне с пленкой.
И год прошел, и два прошло, и три.
Ну не смотри, ну плюнь да разотри!
Ну не смотри ты на меня оттуда!
Как на меня, щенка, посыпались дары.
Как люди были рады и добры.
Как я кричала ей: «Уйди, паскуда!»
Апрельский лед и майская сирень,
И устрицы, и ножницы, и лень!
И ласточки, и винограда груда!
Январь малины и январь открыток!
Но вот не мил мне белый божий день.
И черный чай несладок стал и жидок.
На почте киснет банка сургуча.
В моем парадном стружки и моча.
Какие, нафиг, матери и дочки.
Во мне одна вода и камни в почках.
Я позабыла, как писать – в тетрадь.
Валокордин, душевные болезни.
Но кто мне напевает тихо песни?
Но кто меня прощает? И – опять...

02.09.2005


Кронверк (Мадонны)

девичьи лица ярче роз

сбежали на запад все сно’бы
сбежали на запад все бо’мжи
сбежали на запад все бо’ги
сбежали на запад все жё’ны
а музы на север сбежали
сугробы сугробы сугробы
дороги дороги дороги
мадоны мадоны мадоны
рожали рожали рожали
растрелли растрелли растрелли

у ней насурьмленные брови
у ней басурманские крови
у ней золотые покровы
у ней расписные хоромы
у ней васильковые очи
у ней до зари сидим оба
она мне роднее свекрови
и я с нею буду – до гроба
она со мной будет – не очень

с тобою, такою замерзшей
с тобою, такою пригожей
с тобою, такою уставшей
с тобою, такою прожженной
не спать, вырастать, матереть
ну скажешь, куда уж мне в жёны
не солоно и не хлебавши
на санках покрытых рогожей
сквозь девичью, мимо прихожей
так весело ехать на смерть

трубят йерихонские трубы
трубят и йевстахиевы трубы
трубят и фаллопиевы трубы
и прочие трубы трубят
сквозь толстые стенки утробы
сквозь ржавые медные трубы
сквозь все арестантские робы
где больше не говорят
где руки и рыбы и губы

02.09.2005


Весна

Сгорают кремлевские звезды.
Сгорают советские звезды.
И – вниз пионерские звезды
До вспаханной черной земли.
Проходит двухтысячным томом,
Проходит двухтысячным годом,
Проходит двухтысячным сроком,
Тот май – электрическим током,
Корой, берестой и коростой.
На нас отдохнула природа,
И были кровавыми роды –
Но те коммунальные воды
Уж в Лету давно отошли.

По гландам березовым соком.
По почкам морозовым павлом.
По плану расплавленным сплавом.
Запомни, ни слова о главном.
Нас вёсны бьют точно поддых.
Зовут коммунальные пезды
На подвиги для молодых.

Не надо, не надо вопросов.
Не надо, не надо причин.
Опричнин, Чечни и мужчин
В бушлатах, высокого роста.
На небе – огромные звезды.
Под небом – Казань, Сталинград.
Так просто, так, Господи, просто.
Вода и кровавая простынь.
Так, Господи, ты невпопад.

………приглашали на казнь.
Таких же, как мы, узколобых.
Таких же, как мы, узкоглазых.
Таких же, как мы, узкобедрых.
Гремит на цепочке ведро.
И финка щекочет ребро.
Победу одержит добро –
Поспорим с тобой на щелбан?
Том Сойер, бульдог, барабан.

Тот май! Маршируют бушлаты.
Тот май! Маршируют уроды.
Мы с ними одной ведь породы.
Ломай меня, как когда-то.
Сестра, мне б воды из колодца.
Да что там, воды из бутылки…
А ты мне – курить и колоться.
На небе – огромные звезды.
В полях вороные кобылки.
И стыдно, и страшно, и пылко.
И ландыши, и пулемет.
Она ведь все сразу поймет:
И в чьей бороде снуют мыши,
И кто тронет тоненький лед.
Ворованным воздухом дышит,
Военные песни поет.


02.09.2005


В самолете

пассажирам регулярного рейса Петербург-Рим

Когда ты кофе пьешь над облаками
И мимо проливаешь молоко,
Господь, дрожа неловкими руками,
Щеки и лба касается легко.

Весь мир сдвигается немного вправо,
Еще правее — и почти Катынь,
Но ты живешь, ты не имеешь права
Остаться в темноте один.

Там хлопнет дверь, там молоко прольется,
Там сто солдат идут на сто солдат,
И твое сердце так истошно бьется,
Как будто бы в груди набат.

Под облаками, в Вене и в Варшаве,
В Стокгольме — там, отсюда далеко
Такой же, как и ты, — живой, тупой, шершавый —
Всё мимо проливает молоко…

27.11.2010


Иерусалим

Под небом голубым на городской стене
Алеют маки. И о чем мне говорить с ним,
Когда такая тишина во мне...

Направо — Иерусалим, налево — Иерусалим.

Оглохнуть здесь, ослепнуть и оглохнуть.
Я так давно боюсь, что не боюсь.
Привычное «пройдемте на Голгофу?»
Мимо палаток, платьев, бус...
Один тебя оставил, третий предал,
Четвертый продал, пятый переврал.
Сад Гефсиманский — ты совсем не ведал?
Исход субботы — не подозревал?

И я иду по городской стене,
Счастливей и свободней всех на свете,
Собаки разве что и маленькие дети
Поймут, что распускается во мне.

До кладбища на Масличной горе...
Там сотни — до, и после — тоже сотни.
И баскетбольная площадка во дворе.
Очередное чудо в подворотне.

Завещано: живёте и живите...
Торговцев пестрый разноцветный ряд.
Вы, камни, видели, хоть вы мне расскажите.
И камни говорят.

27.11.2010


Мириам

и я возьму себя, как женщину, как счастье


Ходил за нею по пустыне, как собака.
И манна падала, и облако плыло.
В те времена — ни дня, ни сна — без знака.
А в наши — если очень повезло.

Куст говорил и море расступалось.
Но кровь текла тогда, как и сейчас.
Как мало силы в них и в нас осталось.
Как мало веры в них и в нас.

Сухой песок, разломанная почва.
Кто: Бог-отец, Бог-сын, Бог Дух святой —
Носился над пустыней звездной ночью,
Созвездья задевая головой.

Он говорил о чем-то с Моисеем,
А ты лишь тени видела во сне.
Всходило солнце утром над Синаем.
Всходило солнце и глаза слепило мне.

О чем ты думала, покрытая проказой,
Отвергнутая братом и отцом —
Неведомо всевидящему глазу.
И только свет сияющий в лицо.

Я пью и пью — и не могу напиться.
Я надышаться не могу — дышу, дышу.
По капле льется жизнь — и будет длиться,
Пока я по земле сухой хожу.

И в Судный день, и в день любой, вот в этот
Про мужество твое, про твой Исход
Я помню. Солнечным залита светом
Ты вся и кто собакой за тобой идет.

27.11.2010


Июнь

Так белый день течет неумолимо,
Что страшно просыпаться и вставать.
И кажется, рукой подать до Рима,
А до тебя — рукою не подать.

На улице кричат чужие дети,
По капле утекает белый день.
И никого на целом белом свете.
Как в обморок, я падаю в сирень

Я эту для себя не выбирала,
Зато теперь другая не нужна.
Как к вечеру всего преступно мало.
Как эта жизнь божественно страшна.

Смешно теперь выпрашивать иную.
Ведь все уже давно предрешено.
В предсмертной судороге, в роковом июне
Сирень ко мне бросается в окно.

27.11.2010


Затибрье

По заслугам всем или по вере —
Алгоритма понять не могу
В позабытой богами остерии,
В Трастевере, на том берегу.
Пять копеек в кармане на старость —
Рак в груди и мужчина в пальто
Как прожить — ничего не осталось
Отче, — это конкретно, — за что?
Вдоль по Тибру печаль и платаны
Пуст стакан и остыл болоньез
Скутер мчится, дудя непрестанно
Прямо смерти наперерез
Справедливости нет и не будет,
Утешение тоже не тут.
Дорогие и важные люди
Друг за другом, простившись, идут.
Птица серая вьется над Тибром,
На душе тишина и покой.
Это жизнь, позабыв про все игры,
Вдруг погладила теплой рукой.

27.11.2010


*** (Идешь по улице...)

Идешь по улице, прорубленной Муссолини, и входишь в храм
Здесь римляне любили и говорили, а теперь ветерок по вихрам
Пьешь из фонтанов с туристами и бомжами, что ты — бомжам
На Кампо ди фиори артишоки, сыр, салями, шум и гам.
Базилика санта Мария маджоре — включи подсветку и с Богом поговори
Хотя толку от этого разговору — он знает, что у тебя внутри
Ох, этот охровый, терракотовый Трастевере с бельем на ветру
Каждому по вере его, ну и мне по моей вере, когда умру
Близнецы, вскормленные волчицей — прекрасный миф, семь холмов.
А я любуюсь сосками ее и тенями от ее сосков.
Обрасти здесь холестерином, по солнцепеку с псом на поводке
Гулять до фонтана Треви, как будто время у тебя в руке.
Здесь так хорошо состариться, выкурить папиросу и помереть
Купол собора Святого Петра упирается в голубую твердь
Ты дал мне тысячи откровений, не взяв ничего взамен
и я смотрю на ее колени, и нет прекраснее этих колен
И сколько раз я на спор в уста истины влагала персты
но ты здоровался со мной так искренне, да разве смог бы ты.
на Авентине, на вилле Челимонтана, на улице Фортунато Мицци закат
уснули собаки и мыши, уснули римляне, но некоторые не спят.

27.11.2010


*** (Ренессанс не за горами...)

Ренессанс не за горами, на душе скребутся кошки.
День грядущий, без сомненья, не такой, как был вчера.
Кто-то утром варит кофе и стучит к тебе в окошко.
У табачного киоска буду ждать тебя с утра.

Тинторетто или Джотто, капучино или мокка?
Что за почерк Леонардо, ничего не разобрать?
В окружающем пейзаже плющ зеленый въелся в охру.
Вот пришел домой гуляка, повалился на кровать.

Самых сладких, самых вещих я еще не насмотрелась,
Возрожденье будет скоро, ты мне лучше расскажи
Про младенческую радость, про инжировую зрелость,
Пока чертит Леонардо нашей жизни чертежи.

27.11.2010


Январь

Кроме ветра и смерти — никого на дворе
Как безжалостно ясно умирать в январе.
Выпьем спирта сухого, поиграем в буру.
Расскажи мне за рюмкой, когда я умру.
Я не помню с рожденья таких январей:
Ни звезда не взошла, ни волхвы не пришли.
только звери бегут все быстрей и быстрей
Уже все подожгли? Нет, не все подожгли.
Замело целый двор, и весь мир замело.
Только смерть на дворе, остальное бело.
И сугробы по пояс, по шею уже.
И мороз по рукам, и мороз по душе.
И нет сил для молитв, и замерзла вода,
Только смерть навсегда, и зима навсегда.
Ты мне лоб осеняешь горячей рукой.
И взрывают петарды одну за другой.

27.11.2010


Игрушечные волки

Ни судьбы, ни врагов не осталось —
Только крошки от пирога,
Антарктида, и Маркес, и старость.
...Как же ты мне была дорога.
Погадать на икеевском воске —
Доведется ли встретить еще.
Из расплавленной белой полоски
Проступает, белея, плечо.
Только детские книги читаю.
Только подлым курсивом шепчу.
Доживаю до самого края —
И свиданья, как смерти, хочу.

27.11.2010


*** (Когда и как — неведомо сие)

Когда и как — неведомо сие.
Но посмотреть Перуджу и Сиенну
Весною нужно непременно —
И отойти легко, навеселе.
Почто меня оставил, Отче, ты,
Январской ночью, лютою зимою?
Или ты был всегда со мною,
Но в темноте не различить черты?
Весною распускаются цветы
И слышны звуки милые родимой речи.
До новой встречи, да.
До новой ночи
У Санта-Кроче или не у Санта-Кроче,
А где случится, где придется нам,
Где шум деревьев, гулкий шум и гам.

В Сиенне колокольный звон и ты,
Флоренция вся в утреннем сиянье,
Все помыслы небрежны и просты
Здесь — в Умбрии, в провинции, в Тоскане...

Так дерево отбрасывало тень,
Так светлый день невыносимо длился...
И в этот светлый бесконечный день
Сначала умер кто-то, а потом родился.

27.11.2010


Самолет

А девять жизней — много или мало? —
А просто не с чем сравнивать, дружок.
..............А. Кабанов


Смерть моя с малиновым вареньем,
Мчится Боинг, громыхает жесть.
Будто Божие благословенье,
То, что ты на свете, друг мой, есть,

Пролетаем над Атлантикой, и мнится
В этой бесконечной синеве,
Счастье — пролетающая птица,
От меня к тебе.
Не удержишь, если вдруг захочешь,
Не сумеешь в ящик положить.
Лишь бы длились эти дни и ночи,
Лишь бы только жить.

Небо синее, такого бывает,
Будто мы давно уже не здесь,
Испокон веков грехи прощают,
Каждый каждому. И всех не перечесть

Мчится Боинг, грохает, трясется
Так, бывает, ухнет, что держись
Я приму, что так легко дается,
Жалкую, одну-единственную, жизнь.


27.11.2010