Галина Илюхина
(все произведения)


* * * (приобнимать не ту...)

приобнимать не ту
время опять к нулю
долго катать во рту
крохотное "люблю"
сухо горит нутро
это палёный джин
скоро запрут метро
где-то сегодня жить
горб над Лебяжьей - мост
неразведён всегда
тихая как погост
близко внизу вода
мелко луну дробит
шкуры её узор
ампулой эйфори
слово под языком
сладко под языком
азбука ностальжи
город незрячих зорь
верит в свои дожди

07.01.2006


*** (съеденный абрикос...)

Съеденный абрикос.
Косточки бывших фраз.
Кто-то бежит в склероз,
кто-то бежит в маразм.
Дабы нас не накрыл
белый судья зима,
сколько достанет сил,
будем бежать с ума
в детский просторный сон,
в жаркий янтарный свет,
в беличье колесо
неутомимых лет,
в матовый сочный плод
косточкой в глубину -
лучше пускай уйдёт
сказанное в одну
точку.
Тугая тьма.
Хрусткий сторожкий наст.
Белый судья зима
да не отыщет нас...

07.01.2006


Новогодняя хороводная

Стихи подвернули короткие лапки
И, скорчившись, дремлют в иссушенном горле.
Январь подаёт полосатые тапки,
Чтоб было удобней по лаковой хвое
Топтаться под детски доверчивым древом
В игрушечной магии хрупких миражей.
Уютно на крест водружённая жертва
Послушно сверкает в угоду домашним,
Нестрашно умрёт, в восхитительном гриме
Дней десять потом притворяясь живою,
И в ужасе слушая песни про зиму,
Про зайчика с волком, про деда с пилою…
А впрочем, чего там, о грустном не дело -
Нам только мечтать о таком макияже,
Когда отправляется бренное тело
На Южное в беленьких тапках бумажных!
Короче, спасибо тебе, Санта-Клаус,
За этот зелёный приветливый трупик,
За то, что не ведаем, сколько осталось
Играть на земле в человеческой труппе.
Наденем же все полосатые тапки,
Иссохшее горлышко песней промоем,
И будем выделывать странные танцы
на лаковой хвое!

07.01.2006


Рождественское

Январь. Шестое. Двор на Мойке.
Снег падал, медленно кружа.
За территорию помойки
Угрюмо бились два бомжа.

На Рождество - кому подарки
Под ёлкой, вина, оливье...
Кому - греметь бачком под аркой
Практически дезабилье.

Мороз крепчал. У конкурентов
Застыла юшка, пыл зачах.
Столь вожделенные пакеты
Остались в мусорных бачках.

Один бессильно сполз по стенке
и замер, руки разбросав.
Другой, упавши на коленки,
Сжимал оторванный рукав.

Потом поник, и тоже рухнул
в сугроб со смёрзшейся жратвой...
А в небе вился ангел пухлый,
провозвещая Рождество.

И всё располагало к чуду:
Шёл крупный снег, белым-бело
К утру не стало всё покуда…
...............................................
Но чуда не произошло.

07.01.2006


Бабочка

Мне бы стать зеленокрылою бабочкой,
Обтянуть колени шёлковым коконом…
Но нашарю утром стёртые тапочки,
на часы зевну, сощурившись: сколько там?
И - на старт: сновать до самого вечера:
километры от плиты к холодильнику
с трубкой, к уху прижимаемой плечиком -
сковородки-шкварки-лук-подзатыльники:
детки-лодыри, собака не гуляна -
муж в запое, окаянный, со вторника...
Вон, морщинки появились над скулами -
в январе мне исполняется… сколько там…
Подарю себе зелёные крылышки,
и колготки шелковистые, тонкие!
Полечу себе над белыми крышами,
и не будет мне ни капельки холодно!
бросив санки, пацанята галдящие
Подивятся на сию аномалию -
Крикнут: глянь, летит какая-то бабища,
Даже фартук не сняла, ненормальная!

07.01.2006


Романтическое свидание

Завечерело. На террасе
Остыли каменные плиты.
Вино осталось недопитым.
Мой гость уехал восвояси.

Он декламировал из Фета,
Перевирая, впрочем, строки,
И долго выбирал конфеты,
Копаясь пальцами в коробке.

Потом он пел из Оффенбаха
Слегка надтреснутым фальцетом,
И капал джемом на рубаху.
Во рту топорщилась конфета.

В руках помацав мякиш хлебный,
Слепил фрагмент из Церетели,
И связно выразил потребность
Заночевать в моей постели.

Слова отказа были сухи,
Но вежливы, как речь курсистки.
Он почесал в лохматом ухе
Видавшей виды зубочисткой,

Сокрыв до времени обиду,
Доел конфеты, пальцы вытер
О модный, но несвежий свитер,
И обозвал меня фригидной.

Через газоны, с видом жертвы
Прошёл, и выстрелил калиткой.
Вино осталось недопитым.
На донце моего фужера.

07.01.2006


*** (Ветер порывисто пьет из лужи...)

Ветер порывисто пьёт из лужи,
пахнет апрель прошлогодней гнилью.
Всё уже было. И все мы были,
даже, допустим, немного хуже
нынешних - слабых, смешных и мудрых -
дети с недетски печальным взором:
где ты, предчувствие синекуры,
солнце сквозь листья, теней узоры, -
жить бы и жить, не молясь, не каясь, -
сколько бы ни было - будет мало…
Тысячелетний портной-китаец
Молча обводит своё лекало;
косточкой рыбьей заколет косу,
бархат штанов отряхнёт от пыли.
В невозмутимых глазах раскосых
всё уже было. И все мы были.
Просто теперь уходить нестрашно,
ибо, вчерне изучив основы,
все мы когда-то случимся снова -
лучше сегодняшних и вчерашних…

07.01.2006


*** (Тихо и душно в гнезде бытовых иллюзий...)

Тихо и душно в гнезде бытовых иллюзий.
Зябко и ветрено там, за его границей.
Век ей слоняться, оборванной, нищей музе -
Крикнет "ау!"- и не чает, к кому прибиться.

Гулко гремят костыли в темноте парадной:
тролль ледяной отчекрыжил соседу ступни -
с паперти тащит болезный себя обратно,
за день собрав на бутылку и миску супа.

Быть снегопаду. В окне тяжелеет небо,
К вечеру в сердце разбухли чужие жизни.
Может ли женщина быть многомудрым рэбэ,
Коли на мир она смотрит всё так же снизу…

Быть снегопаду. Всю ночь бесноваться ветру,
Хлопьями с визгом швыряться в слепые стёкла.
Хлопают рамы - из окон летят химеры,
Те, что без крыльев, привычно седлают мётлы:
Ночь - хоть куда!..
...Но плетётся сырое утро,
Ведьмы и тролли вернутся в свои постели…
Гаснет румянец под слоем бесстрастной пудры,
И наступает какой-то из дней недели.

07.01.2006


Путь толтека



Я поеду в Москву, в коренастую нашу столицу,
где купеческий шик уживается с бледным снобизмом.
Заблужусь, закружусь, развяжу и напьюсь без амбиций
с алкашом из Уфы, сохранившим остатки харизмы.

Мы в процессе повздорим, полезем взахлёб обниматься,
и, плеская портвейн мимо мятых бумажных стаканов,
будем пить за идею, за мир, за братание наций...
И, очнувшись в районе какого-то Тёплого Стана,

я с трудом разомкну стопудовые виевы веки...
Не узнав ни себя, ни пейзаж, угнетающий сердце,
побреду наугад, возводя километры в парсеки,
и таксистов кляня, перед носом захлопнувших дверцу.

Я, конечно, не вспомню, зачем оказался в столице
(грандиозные планы, опять полетевшие к чёрту),
и, в потёмках подобранный доброй московской девицей,
буду врать про любовь, заедая кокосовым тортом...
.............................................................................................

Все поедут в Москву. Только я никуда не поеду.
Заварю себе чаю с волшебной травою шалфеем,
и засяду под шаткий торшер изучать Кастанеду,
сознавая с тоской, что уже ни черта не успею...

04.10.2006


Поэт - не злодей...

* * *
Поэт - не злодей. Он - печальная жертва инцеста
раздутого эго со всепоглощающей ленью.
Он свято уверен, что боги с глазами оленей
ему на Олимпе придержат законное место.

Внутри он - гнездовье для страхов и мутных депрессий,
снаружи - загадка, как идолы с острова Пасхи.
Он истину ловит посредством таинственных пассов.
и, кокнув скорлупку, вбивает в словесные смеси.

Ему не до глупостей типа семьи и квартиры -
он служит искусству пожизненно трудную мессу,
при этом в процесс пробираются юркие бесы,
разнузданно гадя и делая чёрные дыры.

Вот так, временами по склону съезжая в крапиву -
замшелый юнец, неимущий друзей и кумиров -
ночами он мучает тельце расстроенной лиры,
и тушит наутро изжогу остатками пива.

04.10.2006


Туда и обратно (эмигрантское)

* * *

В палестинах небо - сплошная синь,
и дарбуки странный тягучий ритм.
над пустыней Негев висит хамсин,
и глухой песок на зубах скрипит.

Я сегодня снова под солнцем сна
в кровь растёрла ноги в её камнях, -
я во сне как будто была сосна
с красно-пенным месивом на корнях.

И какого чёрта вот так, одну,
занесло меня в этот горький край?
Для чего колючие ветви гну
и ломаю с треском об двери в рай?

Ох, сосне не выйдет родить олив...
И когда накроет ночная явь,
я вдохну чухонский гнилой залив,
где и сам Христос не сумел бы вплавь.

Я войду корнями в сырую грязь...
только это, видно. по жизни крест:
вот, стою оливой, одна, как перст,
удивлённо вскинув маслины глаз...

04.10.2006


* * * (Очень сыро. Накрыло, свело...)

* * *
Очень сыро. Накрыло, свело
петербургской зимой полусонной
всех нас, бедных. И ноет крыло
у нахохленной белой вороны.

Что поделать - дальтоник-артрит
донимает и чёрных и белых.
Это годы, мой бедный пиит,
потихоньку вгрызаются в тело.

Только ночь для тебя, только ночь:
лишь перо на оконных осколках,
и ещё одна белая точ-
ка теряется в звёздных иголках -

ты роскошно свободен и нищ,
как бывают пичуги и боги.
Над зубчатой полоскою крыш
посветлеет, глядишь, на востоке -

и задышат на полках тома,
в монохромной закашлявшись прозе...
.........................................................
Просто ночь за окном. И зима.
И воронье гнездо на берёзе.

11.05.2007


Я не стану...

Я не стану сердиться, когда ты мне скажешь: «Всё.
Не сложилось, прости, бла-бла-бла, ухожу к другой.»
Я не стану кидать в тебя томик стихов Басё,
истерично ругаться и топать в сердцах ногой.
Я не стану изящно заламывать тонких рук
(потому что не тонкие – раз, не умею – два),
и не стану сквозь слезы шептать, что пойду умру,
например, утоплюсь – за углом, мол, река-Нева.
И на пыльное фото не стану кивать - гляди:
мол, пошто ты, мерзавец, сгубил красоту мою!
Я спокойна, поверь – ты не сможешь ВОТ ТАК уйти.
Не успеешь. Поскольку я сразу тебя убью.

11.05.2007


Лавра

Вошла – бретельки, разрез на юбке.
И не сразил меня гром небесный!
Старухи, правда, поджали губки,
отворотились. Но так, не лезли.

А я боялась – иконы, мощи...
А там на стёклах – следы помады.
Безногий Колька – всё «Отче, Отче...»
Глядь – и не скажешь, что может матом.

Когда креститься – не знаю толком,
боюсь: на исповедь – как на дыбу...
А поп нестрашный – уставший только,
и руки чуточку пахнут рыбой.

Меня мутило. Трещали свечи.
Запели – тоненько и красиво.
Прикинь – а мне-таки стало легче.
Я вышла – Кольке дала на пиво.

11.05.2007


Жалостное

На листочке сурок, нанесенный огрызком сангины.
Не лечи меня, док, - я хочу умереть от ангины,
чтоб посмертно за мной на подушке несли бы медали -
типа, умер герой, павший жертвой распухших миндалин.
Чтоб скорбели, грустя – мол, в расцвете, какая утрата!
А неделю спустя, скарб делить привели б адвоката.
Свистнет рыжий сурок и печально посмотрит вдогонку…
Не дави, потолок, на меня потемневшей вагонкой -
это просто тоска, вот такое хреновое лето…
Доктор выпишет мне септолете, покрутив у виска.

11.05.2007


* * * (Я живу в замшелой башне в розовом бору...)

Я живу в замшелой башне в розовом бору.
Мне уже почти нестрашно говорить «умру».
По карнизу виснут ночью клочья-облака.
Крутится веретено… Чья ниточка, тонка,
все мотается, все вьется в быстрые клубки?
Час настанет – оборвется у Молчун-реки.
Кто-то завтра в лодке утлой – грошик за щекой –
поплывет озябшим утром обретать покой…
Там уже намного больше любящих меня –
тех, кому нестрашно. Боль же точечкой огня
все дрожит, как будто машет с дальних берегов…
Мне уже почти нестрашно. Шепот облаков
прямо вот – по крыше тонкой шелестит едва,
словно лепеты ребенка лепятся в слова:
башня, лес, каменоломня на Молчун-реке…
Я вас всех люблю и помню.
Как живых, люблю и помню.
Вам пишу «люблю и помню»
щепкой на песке.

11.05.2007


Колыбельная

Бог тебя не наказал.
Ничего он, Бог, не сделал.
Просто вечер. Ты устал –
Спишь, свернув клубочком тело.
Ах – ненужным и больным! –
Сладко хлюпаешь в подушку…
Сходит с белых яблонь дым
На измученную тушку.
Оседает лабуда –
Баю-баю, белый кокон…
Всё случится, как всегда:
Не пройдёт, а выйдет боком.
Путь-дорога. Ночь. Вокзал.
Кто-то в крыльях и с трубою…
Бог тебя не наказал.
Спи спокойно. Бог с тобою.

11.05.2007


Закатная элегия

Пора окунуть мне в постелю
неюное тело моё -
июньских ночей акварели
- увы! ни черта не напели…
Уютное греет бельё
в ворсинках старушечьей байки,
прильнувшей к моим телесам...
клубничнованильные байки
ты нынче сложи себе сам,
когда, окуная в постелю
неюное тело своё,
бессмысленно пялишься в телек,
уютно сосёшь карамелю,
и фантики прячешь в кулёк.

11.05.2007


* * * (Ни о чём и никому...)

Ни о чём и никому, – неказист,
хмуро пялится во тьму белый лист.
Обтрепались, пожелтели края…
Узнаёшь меня? Прикинь, это - я…
Да, не клад мой скорбный скарб, просто – кладь.
Всё свалю в тебя (писать – не читать):
страхи, слабости, юродства, враньё…
Ну, и как тебе богатство моё?
Что скукожилась, бумажка? Терпи, –
не нетленка ты, – моя терапи-
я, лечение от стрессов и шиз
с патетическим диагнозом “жизнь”.

11.05.2007


Коммунальная страшилка

всем соседкам XX века

Пучит жёлтые бельма с отбитой тарелки яичница,
начинается утро, постылое и анемичное;

тараканьими липкими лапками лезет за пазуху
беспокойства уродец - знакомец по цвету и запаху

коммунальных квартир, унавоженных жирными взорами
инфернальных жилиц, что крадутся во тьме коридорами:

серокожие лица, морщин перекрёстки и рытвины,
В жидких космах застрявшие крошки и косточки рыбные…

Тихий скрип половиц - и в затылке тревожно по-волчьему:
это кто там - с косой, в капюшоне и тапочках войлочных?

11.05.2007


Лес

собратьям по перу

1.
Нам бессмысленно друг друга судить -
Прикололся кто-то там, наверху,
И теперь внутри зудит и зудит
Изнурительная тяга к стиху.
Машут перьями орёл, и петух,
И болотная пичуга бекас.
Все торопятся - пока не потух,
Суетятся все - пока не угас
Костерочек из осенней листвы,
Испещрённой сочетаньем словес.
Те, что живы, да и те, что мертвы -
Все слетаются в сей сумрачный лес,
Где источенные перья гниют
На обугленных завалах листвы:
Эй, вы, люди! Это всё вам на суд…
Да чужие здесь не ходят. Увы.

2.
Стол гордо скуден: чай и сушки.
Сидим. О творчестве бубним.
Над каждым реет тайный нимб:
Здесь что ни гость – то новый пушкин.
Какой в поэзии резон?
Попить чайку могучей кучкой,
А ночью, обгрызая ручку,
Мотать свой болдинский сезон.

Кому-то шанс, кому – досуг:
Скрипит перо, бумага терпит…
За окнами – октябрь терпкий.
И много листьев. Как в лесу.

11.05.2007


* * * (не каждый вечен)

В.Макарову

не каждый вечен,
не каждый мечен
клеймом зари -

искатель встречи -
в разливах речи
твой остров крит.


и где он, выход,
извивы нити
да звон литавр?

сопит, невидимый
в лабиринте,
твой минотавр…

и белый - алым,
и чёрный - алым
на фоне скал.

заря то гасла,
то вновь вставала -
твой парус - ал.

русалки пели,
скользя вдоль рифов,
кораллов рифм,

рифлёных мелей…
о, труд сизифов -
прилив, отлив...

прощальным взмахом
на мачте дрогнет
мечты флажок

ты был без страха
и без упрёка,
искатель строк.

11.05.2007


* * * (Бог с тобой, мой друг...)

Бог с тобой, мой друг, - о каком величии,
О каком нетленном в объёме строчек?
Просто каждый лепит свои кулички,
А песок пустынь - матерьял непрочный.
Непорочен запах густых сиреней,
Неприкаян юнга, познавший качку;
Тот, кто шёл на шёлковый зов сирены,
Слышал после грохот разбитой мачты,
И скользил по брёвнам, глотком солёным
Поминая жизнь, что сменял на зовы!..
……………………………………………...
Т-с-с… Прислушайся - дышит сирень озоном,
И зовёт, зовёт голоском зелёным...

11.05.2007


Пьеромания

1

Мне грустно, Пьеро. Мне сегодня мучительно грустно.
Уткнуть бы лицо в рукава твоего балахона…
Но катят по рельсам горящие жёлтые бусы,
и где-то внутри ты качаешься в стойле вагонном.
Ты с грохотом катишься в чёрных извилинах ночи,
нахмуренным лбом прижимаясь к замызганной раме.
Неважно, куда. И дорога белеет, как прочерк,
как лента пустая на бланке в твоей телеграмме
неважно, откуда. Мне это и вправду неважно:
мне стало нелепо в мальвинином кукольном платье -
Я зрелая дама, седая мальвина со стажем
пунктирного счастья. Мучительно грустный прагматик.

2

Не надо пафоса органов,
не надо фуг:
У буратино - деревянный
скелет в шкафу,
У балерины - оловянный,
с одной ногой…
Звенят пружинами диваны,
пугая моль.
Не бронзовей, орлиный профиль
в венках виньет! -
Изжогой мучаясь от кофе,
искусствовед
Году в две тысячи… двухсотом?
откроет шкаф,
Брезгливо (пыль да позолота)
встряхнёт рукав…
Извивы желчныя фантазий -
визжит перо!
И горько плачет, раздеваясь,
скелет Пьеро…

3 (видение)

Брели унылою колонной
Пьеро по набережной Пряжки.
За спинами на балахонах
Узлы смирительных рубашек
Топорщились, крылам подобно;
Уста скреплял мозольный пластырь.
Поэты шли дорогой к дому,
Задумчивы и безопасны.

11.05.2007


* * *

Градом кусты избиты.
Осенью тьмы избыток.
Минус - тепло из быта,
плюс - поросло, забыто.
Накрест крыльцо забито.
Насмерть. И нет заботы
ссоры сносить,
сор выносить:
нету избы-то…

11.05.2007


Бывшей подруге

Л.Г.

Вчера приснилась. Кого спросить бы – какого беса?
Тебя списала под гриф «ошибка», поди, лет семь, и
Сказала – ладно, иди, подруга, валежным лесом,
Сама ломала – сама и топай, шальное семя…

Сперва казалось – проснется совесть, отхлынет морок –
Ведь Богу пофиг – звезда ли, крест ли – всяк «Не укрАди»
Ан ошибалась: тебе, прости уж, давно за сорок –
А карты кинешь – всё та семёрка торчит в раскладе…

Твой ангел в шоке: что, не хватало вина да хлеба?
Параграф 8, параграф 9 – пустое место!..
Оставим пафос и просто спросим Жеглова Глеба –
Куда б отправил он героиню такого квеста…

Жива, курилка. Бумажки, книжки – мышиный шорох.
Сухие буквы в песок скрипучий сотрут хамсины…
Живешь наощупь, и все-то боком – во лжи, как в шорах.
Ночами жарко. И одиноко невыносимо.

А здесь прохладно. И день случился нехлопотливый.
Да сон не в жилу... Видать, неслабо тебя скрутило.
Сижу в кофейне, пережидаю июльский ливень…
Изыди с миром. Не снись мне больше. Я всё простила.

30.09.2007


* * *

Папе
Белые ночи. Очередной сезон.
Отче мой, отче, мой беспокойный сон:
входишь в квартиру, вешаешь ключ на гвоздь.
Тихо, чуть сыро. Белой сирени гроздь
В тёмном багете светится на стене.
Мамин букетик… Это как сон во сне:
Мокрые ветки. Свеж, волокнист надлом.
Шаг до беседки. Солнечное гало –
Вспыхнувший венчик, вьющийся дым волос,
Ящик-кузнечик, кисти, гуденье ос,
Краской испачкан жаркий её висок…
Сиверский, дача. Красный течёт песок
Струйкою тихой в стиснутом кулаке.
Пахнут олифой линии на руке.

30.09.2007


Свадьба



Доченька, осторожней – приподними подол –
В Питере тротуары не моют с мылом!
Мать нервничает, посасывает валидол:
жених - угораздило ж! – гол, как сокол,
а сколько пошло на платье, подарки, стол,
и лимузин этот чертов… чтоб все чин по чину было…

А дочь сияет – перламутровая, как луна,
кружится, тонюсенькая, - стрекоза капроновая…
глаз не сводит со своего каплуна,
на мать и не смотрит – застила пелена
любовная… Деточка, не смыслит ведь ни рожна….
Мать всхлипывает и старается думать про светлое и про новое.

30.09.2007


Вербное воскресенье


маме
Тихо звякает скальпель месяца,
отражаясь в больничном кафеле.
Жизнь ужалась до ритма капель и
перекуров на черной лестнице.

Скрипнул жернов в небесных меленках.
Ты лежишь, запрокинув голову,
и в глазах, непривычно медленных,
остывает испуга олово.


И сиротства игла подкожная
прожигает. Реву и верую:
стукнет час – приберет мя Боженька
в мамин день – воскресенье вербное…

30.09.2007


Разумное, доброе, вечное



Бугристый унылый асфальт под ноябрьским льдом.
Бредет по нему пацаненок, мамашей ведом
в огромную школу с уклоном в немецкий язык,
к друзьям анемичным, печально зубрящим азы,
к училке Тамаралексевне, что вечно орет,
что « вы наказанье мое» и «закройте свой рот»,
где в классе проветренном зябко снуют сквозняки,
где мертвенным светом мигают-гудят потолки,
где завтрак тоскливый – комок макарон и компот,
а деньги на булочку вытрясет Вовка-Полпот,
где спицей в затылок вонзается дикий звонок,
где глохнешь от топота сотен мустанговых ног,
когда ты лопатками жмешься к шершавой стене,
и молишься: не раздавили бы, только бы не
заехали локтем, не пнули, не сбили б очки…
В нечистом сортире разбухшие тонут бычки.
В учительской водится завуч – безжалостный монстр
в зеленом костюме, и зуб золотой ее остр:
как зыркнет, как за ухо схватит: фамилия? класс??
и тут же в желудке в комочек душа запеклась,
и лают овчарки, и слышится хриплое «Хальт!»…
Ботинки почти что врастают в бугристый асфальт…
А мама: «не шаркай! Ну что за несобранный вид!»
и за руку тащит. И он, спотыкаясь, бежит…

Смотрю ему вслед и от жалости тихо мычу.
И в детство свое золотое совсем не хочу.

13.10.2007


Осенняя элегия

Осенняя элегия

Все. Бабье лето, как говорится, накрылось тазом.
Слезливый дождик, промозглый сумрак – темнеет рано.
Залечь в подполье, на дверь – записку: «ушла на базу»,
и пусть мне станут (хоть на неделю!) по барабану

дела-делишки – звонки, клиенты, счета, налоги…
Сжечь телефоны к чертям собачьим, чтоб не мешали.
Однако, осень. Пора подумать уже о Боге –
смотреть на угли, у печки сидя в уютной шали,

чтоб дождик, листья, чтоб у крылечка – пенёк в бруснике,
чтоб ночью слышно, как мокрый леший тихонько плачет,
в ладошки дышит, а в дом не может, поскольку дикий,
и грустно смотрит на свет в окошке замшелой дачи.

А утром выйти – и задохнуться осенним духом:
сырым туманом, дымком далёким, листвой, грибами…
Хлоп! – в таз с повидлом (который медный) упала муха,
Лежит на спинке и бесполезно сучит ногами.

13.10.2007


Злые дети (аполитичное)


Вот и сумерки. Осень. Копилка желаний пустая.
Был бы молотый кофе да терпкий прохладный лимон...
Злые дети под окнами сбились в угрюмую стаю.
Вероятно, лимоновцы. Значит, приедет омон.

Или фаши? Да не... Тот, лохматый, не тянет на фрица.
На тужурке какие-то звезды (не видно - темно).
Черт их всех разберет. Удивительно гнусные лица.
Может, это зенитовцы? Надо бы вымыть окно.

Впрочем, всё это накипь: фашисты-лимоны-омоны.
Не пристало пииту в мирскую впадать суету.
Злые дети идут, маршируя угрюмой колонной.
И коричневый кофе, шипя, заливает плиту

14.01.2008


Дежавю

Дежавю

На влажный след от брюшка жабьего
упала талая звезда
и горний мир (верней, масштаб его
такой) не годен никуда –
покуда у туманной заводи
воюешь с вялым комаром,
опять кучкуются на западе,
таятся, типа, за бугром…
И все, что было незнакомое,
теперь такое дежавю,
что будто, скручена оскомою,
тугое яблочко жую:
как мы, циничные и тихие,
пока у нас на кухне газ,
вполголоса читали стихики
и сочиняли прозапас.
Пузатый чайник с битым носиком,
бычки болгарских сигарет...
и мстилась сумрачная просека,
и вой психушечных карет...
Диссидушки мои задорные,
«Сайгона» юные сыны –
лохматые да подзаборные,
на погибушках у страны…
……………………………..
На чердаке приёмник «Спидола»
насторожился, безголос,
и что бы с нами завтра ни было,
уже, похоже, началось.

14.01.2008


Поэт и муза (посв. Е. и Е.)

муза плачет: «ты – мой гений!
(вася-гриша-фрол-евгений –
в этот плач любое имя
подставляется легко)
я, священная корова,
для тебя на все готова:
вот мой нимб, а вот и вымя,
в коем мёд и молоко!»

гений молвит строго: «муза!
отпусти мои рейтузы –
я тебя на жизни праздник
нипочём не позову,
ибо в нашем жостком мире
все устроено, как в тире:
ты – мишень, а я – проказник,
что спускает тетиву…»

14.01.2008


Хранитель


Если ветер тебя не сбросит
на Фонтанке в поток авто,
пролетев над каньоном Росси
ты, задерганный, как никто,
на карнизе Александринки
шумно сложишь свои крыла,
отряхнешься, и по-старинке
вдавишь пробку в бутыль «Мерла».
Развалившись на ржавой жести,
дразнишь пальцами голубей.
Где ж ты видел такие жесты
у божественных особей?
И пока ты сидишь, мурыжа,
шут бесстыжий, свою бутыль,
я по шатким карнизам рыжим
взглядом шарю: а там не ты ль?
Слуховые окошки, крыши –
только трубы да провода,
только птицы под свист мальчиший
разлетаются кто куда…
И иду себе, не хранима,
через площадь, наискосок –
напевая «Фортуну» Кима –
мимо страха, напастей мимо…
И от счастья на волосок.

14.01.2008


В декабре


Холки вздыбили сугробы, замерли в тиши.
Тише, друг мой, ради бога, даже не дыши:
зверь зимы – огромный, белый, – затаился, ждет,
у него литое тело и холодный рот.
Он дохнёт тебе в затылок, обожжёт виски…
Позабудешь, все, что было – снежные пески
зашевелятся, взовьются, потекут, шурша…
И не вздумай обернуться, и не смей дышать,
только белыми губами лепечи слова,
и над зыбкими снегами пролетит сова –
вся в лиловых переливах, крылья изо льда,
и из глаз ее тоскливых упадет звезда –
голубая, колдовская, с иглами лучей,
и рассеется тоска, и станешь ты ничей.
Обернешься – чисто поле: север-юг-восток.
Человек на вольной воле царь себе и бог,
и брести ему по свету к тоненькой заре…
………………………………………………
Худо грустному поэту в тусклом декабре.

(96

14.01.2008


Детское



Попросил я перед сном папу –
Почитай мне, говорю, книгу.
Только папа погасил лампу
и украдкой показал фигу.
Мне, сказал, писать отчет надо,
Закрывай глаза и спи, олух!
Повернулся он ко мне задом
И включил кино про тёть голых.
И тогда я попросил: «Мама!
Расскажи мне перед сном сказку!»
А она мне говорит: «Прямо!
Я кладу из огурцов маску.
Я совсем без ног пришла с пати,
Голова от вас уже пухнет!
Молоко сейчас сбежит, кстати»
И пошла себе курить в кухню.
Мама с папой, молоко с пенкой…
Что ли, есть у молока ножки?
Я лежу один, смотрю в стенку.
Завели бы, что ли, мне кошку…

16.09.2008


* * * (Мне больше неведом чарующий страх)

Мне больше неведом чарующий страх,
живущий за черной спиной пианино,
и там, между шторой и легкой гардиной –
на кактуса узких зубчатых листах…

Я долго смотрю в эту синюю щель.
Я знаю – там просто деревья и ветер,
песочница, двор, и коричневый сеттер,
и прочая масса знакомых вещей.

Хозяин зевает, держа поводок:
он встал в эту рань по собачьей побудке,
и ежась, считает минутку к минутке,
чтоб снова улечься под мягонький бок

жены, где нагретая ямка в подушке,
и прочая масса знакомых вещей…
За шторой в окне, где виднеется щель,
трехлетний малыш на своей раскладушке

зажмурясь, боится взглянуть на окно,
где видятся чьи-то зловещие руки,
и тихо катаются странные звуки
за фортепиано шершавой спиной...

Но страхи пройдут, как проходят года,
Как бабушка, дедушка, папа и мама…
Не бойся, все просто: оконная рама,
И просто деревья, и просто звезда.

16.09.2008


Белой ночью


Однажды в июне, в сезон знаменитых ночей,
мы видели чудо. Был город как будто ничей –
темнел отстраненно, качал головами садов…
А в небо вплывала армада огромных китов.
Они надвигались, бесшумно смыкая ряды,
И прямо над нами жемчужные их животы
скользили, почти что касаясь сетей проводов,
и их отражали глаза удивленных прудов,
а небо светилось, как толща прохладной воды…
И мы онемели от жуткой такой красоты,
и стали как добрые рыбы, и были легки,
и плыли вдоль улиц на окон своих маяки.
И не было мертвым сие рукотворное дно –
наш город с китами небесными был заодно.
Он знал, что киты, с высоты обозрев Петербург,
вернутся под утро, свершив свой магический круг,
на вечное место – сквозь толщу земли и воды –
наш город держать на ракушечных спинах седых.

16.09.2008


Памяти любимых




Вязаная блуза, брошка-стрекоза –
Мама на террасе разливает чай.
В небе взбиты сливки – близится гроза,
Лепестки в варенье сыплет алыча.

Самовар лоснится блеском медных скул.
Ложечка в стакане. Звякает стекло.
Мне кладут подушку на плетеный стул,
Я тянусь и вижу всех, кто за столом.

Бабушка, как птица – на плечах платок.
Ветер, налетая, треплет бахрому.
Мама смотрит в небо, не допив глоток.
Облака густеют, нагнетая тьму.

Толкотня - поспешно снедь уносят в дом,
Хлопает крылами скатерть на столе.
Я несу тарелку с синим васильком.
Все смывая, ливень катит по земле.

16.09.2008


Снег на Пасху

С утра на Пасху снег валил, не шел –
казалось, в небе взрезали мешок,
набитый льдом и лебединым пухом –

и гробовой подушки мокрый шелк
касался непривычно серых щек
и шрама, грубо сшитого над ухом.

Вот так. Погост, поминки, суета.
И птичья лапа желтого креста,
незримая, торчала над столами.

Телохранитель ангел-маргинал
мосластые колени обнимал,
вздыхал, курил, и разводил крылами.

Он ничего не сделал. Ни рожна!
В распахнутых объятиях окна
она казалась тонкой и летучей.

В тот чистый ослепительный четверг
томясь виной, он сам себя низверг,
приговорил. Но как себя ни мучай,

как ни крути заевшее кино –
палата, стол, проклятое окно,
и синева, свистящая сквозь тело –

он ясно видел в странном столбняке:
трепещущий халат, платок в руке –
она внезапно вышла из пике
и – полетела.

16.09.2008


Рыба


Смотри на меня. Снег на лице моем.
Где-то пешня тоскливо стучит об лед.
Рыба уходит в илистый водоем,
Молча песню в водорослях поет.

В зарослях инея пляшет звезда-живец,
Мерцая, тянется леска к Его ладье…
Небо вспоров, хохочет прекрасный лжец –
Вот он, искус плавать в большой воде.

Смотри на меня. Видишь, белым-бело.
возьми в ладони лицо мое, снег со лба
сотри, почувствуй - солоно и тепло,
чуть – и дрогнет раненая губа.

16.09.2008


Нине Савушкиной. Пародийная стилизация

Жизнь лежит, как студень на плоском блюде.
Говорят, что я ее не люблю-де.
Это ложь – люблю Нашевсё и иже
с ним Пиитер. Прочих же ненавижу.
И куда податься, нам, папильонам? –
В царскосельских кущах несет палёным,
Жмется дым по-сиротски к бачкам и урнам –
Здесь пожар, и тот не бывает бурным.
Вот лежит узбек на площадке детской,
ибо там ему наступил трындец, кой
тем приходит, кто, не приняв стакану,
сдуру сунется в наш Царскосельский анус.
У вокзала бродят живые трупы,
кровь у них – и та неучтенной группы.
Если кто ее и сольет в пробирку,
лишь когда к ноге приторочат бирку.
В них трагизма больше, чем в Мельпомене –
в этих лицах, слипшихся, как пельмени
на фаянсе треснутом общепита,
что растерли с хрустом судьбы копыта
о макушки твердых, как смерть, булыжин.
Нам, фарфоровым, лучшее средство – лыжи
навострить в ближайший лесок над речкой,
где усыпан снег шелухой, что гречкой,
и к стволу приклеился, не пройдя тел-
епортическим способом елку, дятел.
Между двух, как вилкой промятых, просек,
я в пюре сугроба припудрю носик,
и задумчиво по лыжне петляя,
никогда не скажу о себе – мол, тля я.
Ибо мне от Бога положен бонус:
с каждой хрупкой ветки, что я дотронусь,
он пошлет мне инеем звездно-легким
нежный импульс сердцу, мозгам и легким.
Закипает воздух блестящей взвесью,
небо залито морсом брусничным. Весь юн,
опускается вечер. И в нем сгорая,
гениальный стих выдам на-гора я.

16.09.2008


Анабиоз

Зима соплива и бесснежна.
Дубленка кормит моль в шкафу.
Я по инерции живу
беспамятно и неизбежно.

На обуви разводы соли.
Пес лижет лапы и скулит.
Но кукла Доктор Айболит
валяется на антресоли,

где пыль, и кукла Дед Мороз,
не оправдав, торчит в отставке…
Ни снега. Ни хотя бы травки.
Анабиоз.

16.09.2008


* * * (Настоящее, прошлое...)

* * *
Настоящее, прошлое. Времени юркая ртуть,
вдруг сливаясь на миг, отражает забытый сюжет.
Потемневшее фото стекает за край паспарту,
тьма немного бледнеет, и это похоже на свет
фонарей на Фонтанке, и жирно чернеет вода,
на осклизлых ступенях – газета, початый «малёк».
Две фигурки, накрывшись плащом, обнялись навсегда –
словно крылья шалашиком держит ночной мотылек.

16.09.2008


* * * (Ну, и куда ты?..)

Ну, и куда ты? Опять в этот черный лаз:
вытянешь шею – и норовишь за край
долго смотреть в темноту, где таким из нас
ветер в лицо и трескучий вороний грай,

желтое небо усеяно сыпью птиц,
черные воды, у берега – первый лед.
Лодка, и люди, но только не видно лиц,
клинышек следа зеркальный скользит-плывет.

Быстро смеркается. Шумно вздыхает лес.
Лодки не видно, смыкаются камыши.
Голос вдали затихает, почти исчез…
Ну и куда ты? Вернись, и дыши, дыши –

слышишь – бубнит телевизор, мурлычет кот,
чайник на кухне свистит – он давно вскипел…
Ветер за окнами черные ветки гнет,
где-то над крышами гаснет луны прицел.

16.09.2008


Мои янтари


…Бренчит умывальник, прибитый к сосне.
И мятный зубной порошок на десне,
и хвоя, прилипшая к мылу –
все здесь, ничего не забыла.
Все помню - как пахнет тугая смола,
что я колупала в щербинках ствола,
увязших букашек и мошек,
и пятна на сгибах ладошек,
и мшистый забор, и дырявый лопух,
и в солнечной пыли бредущий пастух,
и шумно сопящее стадо –
как из-за штакетника сада
смотрела на них, замирая слегка,
поскольку ужасно боялась быка,
и, если он шел слишком близко,
я к дому с пронзительным визгом
неслась, спотыкаясь о корни, и вот –
в спасительный бабушкин ткнувшись живот,
опять становилась всесильной…
И вечер, душистый и синий,
на дачу слетал – на террасу и сад,
и где-то, людей увозя в Ленинград,
вдали электрички свистели…
И, веса не чувствуя в теле,
я сладко плыла, как туман по земле...
Как тот муравей, застывая в смоле,
я все забирала с собою:
сосну, умывальник, левкои,
коленки в царапинах, теплую реч-
ку, шорохи, запахи, травы до плеч,
огромные яблони, сливы…
И близких – живых и счастливых.

16.09.2008


Cон

Вдруг выплывает откуда-то: шам-ба-ла…
Имя бормочется чье-то: Альбарра Дак…
Сны захламляют вселенский сквозной чердак –
что это было, зачем я и чем была

в переплетениях жестких тугих корней –
там, в глубине, в паутине чужих миров,
где островок окружает широкий ров
с темной водой, и ракиты шуршат над ней.

Там, где стоит на мосту человек с горбом,
кажется с виду спокоен и отрешен,
лишь когда ветром колышется капюшон,
светятся лезвия глаз на лице рябом.

Каменный ворон сидит на его руке.
Вот он его осторожно поднес ко рту –
поит слюною, и ногтем ведет черту,
след процарапав на каменном кадыке.

Ветер очнулся, вскипел в седине дерев.
шаммм… – зашипела листва в молоке луны.
балла… – забулькал, поплыл горловой напев.
альбарра! – крылья раскинули колдуны.

Влево качнулась, прощально блеснув, река,
острова гаснет зрачок, различим едва…
Кружат, как перья, выпавшие слова
из колдовского мертвого языка.

07.04.2009


* * * (Блестит эмалевое небо)

Блестит эмалевое небо
над выгоревшей головой.
О, юг - извечное плацебо
для юной жизни грозовой.

Душа обязана трудиться?
Какие, право, пустяки.
И к югу тянутся, как птицы,
двадцатилетних косяки.

Летят, летят великороссы
за небом чистым и чужим,
и упадают на утесы,
аки факиры на ножи.

Младая ева на адаме
парит над яблоком земли…

Милее родина с годами,
которые давно прошли,

и с каждым годом все не жальче,
что в нашем небе облака,
и солнце щурится, как мальчик
из бабушкиного платка.

07.04.2009


Невидимки

Мы – невидимки. Вот и хорошо.
Забытые у Бога под полою,
растим на окнах пыльные алоэ,
читаем «Новый мир», «Звезду» и «ШО».

И пусть его. Нам нечего терять.
Пока воронкой кружит…. как там?.. кризис,
мы дергаем невидимую привязь
и пишем наблюдения в тетрадь.

Вся жизнь – запас. И нас не призовут
начальники страны к перу и шпаге.
А ворохи исписанной бумаги –
проверено – горят за пять минут.

Гори оно. И синий – тоже свет.
Невидимую руку дай мне, брат мой:
нам все равно дороги нет обратной,
поскольку никакой дороги нет.

Нам – только вверх. К веселой вышине,
где невидимки, собираясь в стаи,
не смотрят вниз и никогда не знают,
зацвел ли их столетник на окне.

07.04.2009


Побег

Не размыкаются клещи – хрупок и слаб человек.
В сумку швыряются вещи: ты замышляешь побег.

Улицы, тени, вокзалы, грохот и вонь поездов,
чье-то прогорклое сало, чей-то расплесканный штоф,
ляжки смурной проводницы, пьяных попутчиков храп,
мелкие, стертые лица…
Глушь. Полустанок. Этап.

Дом в стороне от проселка, дверь завалило листвой.
Входишь – мурашки по холке – тихий, тревожный, живой.
В затхлую память жилища вторгся фонарный кружок –
ищешь, растерянно ищешь… Что же ты ищешь, дружок?

Скрипнули дверцы буфета, склянок блеснули ряды.
В конусе пыльного света тусклая примесь беды –
что-то шевелится в банках, в жидкости мутной, как сон.
Словно дитятя к приманке, тянешься, заворожён…

...Нету ни дома, ни листьев, пляшущих в створе двери –
В склянке старинной и склизкой ты запечатан внутри:
Вяло колышется тело в буром пространстве гнилом.
Время застыло, заело… И, увеличен стеклом,
через тяжелую воду, медленно, здесь и сейчас,
смотрит в твою несвободу чей-то внимательный глаз.

07.04.2009


Маргинальное

Лопухи, решетка, под ней – коллектор,
не мигая, манит блестящим глазом.
Не читай мне лекцию, доктор лектор,
перед тем, как съесть мой нестойкий разум,

где костлявый трупик дитя-индиго
обживает тихий мышиный ангел,
где ночами голый печальный диггер
бормоча невнятно, танцует танго.

Лабиринт по ходу тесней и ниже,
там гниют мои и чужие вещи,
а в конце над темной бурлящей жижей
зеленеет свет огоньком зловещим.





07.04.2009


Колодец детства

Окошко в кухне тети-Вариной
С утра распахнуто: жара.
И жирный запах рыбы жареной
царит над шахтою двора.

В тени заморенного кустика
соседский пес пластом обмяк.
О, петербургская акустика –
вот где-то пикает «Маяк»,

вот ложки о тарелки звякают,
вот в раковину бьет струя…
О, незатейливый жилья уют,
неповторимого житья.

И я, скача на ножках спичечных,
смотрю со дна густого дня
в квадратик неба сине-птичечный,
а небо смотрит на меня.

07.04.2009


Снежная гроза

У ноябрьской тучи снегом набит живот,
в небе Илья колет к зиме дрова.
Неотвратимо печально идет на взлет
неспящая бабочка Мертвая голова.

Осенние грозы редкость для сих широт –
вестимо, лютой, зубастой нам ждать зимы.
Мертвая голова открывает мохнатый рот
и тонко кричит, сворачивая умы.

А мы, ворочаясь в коконах ватных снов,
на белых нитках, раскачиваясь, висим.
Спите, спите, нет никаких голов –
ни живых, ни мертвых.
Господи, пронеси.

07.04.2009


Зеркало

Зеркало точит медленная печаль.
Солнце ночное всходит из-за плеча,
плещутся звезды в водорослях лучей,
плавится воздух, палевый и ничей.
Дунешь – по зеркалу рябью бегут круги.
Руку протянешь (господи, помоги) -
входишь, как в студень, в зыбкую плоть стекла…
Ты сомневался, видишь, а я смогла.
Я осязаю, пробую все на вкус –
звезды колышутся, словно тела медуз,
мир твой огромен, солон и золотист.
Темный хозяин, призрачный утопист,
выдаст тебя мне сразу и с головой:
черные камни под шелковОй травой –
«Выплынь, выплынь…» Сладко и тяжело
белые рыбы теплый целуют лоб.
Смотришь, не видя, ибо любовь слепа.
Крошится мидий хрупкая скорлупа.
Боли не столько, чтоб не изжить до дна.
В каждом осколке - женщина и луна.

07.04.2009


Постмодерническая песенка без претензий

В дорожном кабаке не просят чаевые.
Дешевое вино, нехитрая еда.
Две женщины поют – доступные, живые,
И в песенке горит зеленая звезда.

Я к стойке подойду и улыбнусь нетрезво,
И попрошу подать сиреневый туман.
Закружится звезда над темным переездом,
И дрогнет в кулаке надтреснутый стакан.

И станет мне легко – бродяге-погорельцу.
Затренькают во мгле тугие провода.
В лукавую луну текут-змеятся рельсы,
А выше всё горит, горит моя звезда.

07.04.2009


Тёплый март две тыщи седьмого

памяти мамы

Мартовский вечер тянется, как резина.
В воздухе двадцать градусов небывалых.
Дышит предчувствие, розовый рот разинув.
Чем измеряют тревогу? В амперах? В баллах?

По нарастающей, соком в древесный стебель
бьется толчками, ползет, насыщая почки
сладкая лживость, тревог уменьшая степень:
тише, не надо о заморозках на почве,

снеге, метели, о том, как сдуреет цельсий,
градусник треснет от жуткого перепада…
Где-то уже пробубнили команду «целься»,
в небе катается дальняя канонада,

медленно-медленно, воздух тугой вращая,
приговоренного ищет дежурный ангел.
Запах лекарства, потупленный взгляд врача, и -
в хрупких часах рассыпается стертый анкер.

Лживое лето сметут холода в апреле,
снежное крошево землю по грудь завалит.
Все, что мы чуем, случится на самом деле,
как бы мы слепо и сладко себе ни врали.

07.04.2009


Комарово

Куда бы нынче ни брели вы
в осенней хмари Комарова –
здесь все кончается заливом,
где пахнут тиной валуны,

где с колокольчиком тоскливым
ходила по цепи корова,
священна и неприхотлива,
вдоль мелкой пенистой волны.

Ни Канта, ни императива.
Ее скелет известняковый
все лижут языки залива
под звон бубенчика луны.

А ветер носит сиротливо
никем не слышимое слово…
Любите нас, пока мы живы,
не лживы и не холодны.

07.04.2009


Зима

Какая нынче снежная зима,
какие нереальные морозы.
Таится ощущением угрозы
сползающая с крыши бахрома.
Она уже висит над головой,
покуда ты, ещё вполне счастливый,
насвистывая лёгкие мотивы,
спешишь домой:
там женщина, уют, горячий суп,
гирлянды свет в ненастоящей хвое –
всё то, что называется покоем
в твоём домашнем сказочном лесу.
Тебе этаж четвертый нипочём,
пролёт, ещё пролет –скорей, скорее!
Ты торопливо тычешь в дверь ключом,
а там, за нею
клубится снег в проёме синевы,
и ужас нарастающего свиста,
а ты с неразуменьем оптимиста
шагаешь в…

10.03.2010


Зимнее петербургское

Не спи, не спи, художник бедный, вставай и выходи в пургу!
Туда, где скачет всадник медный по шею в пляшущем снегу.
И – ни души. За снежной тучей пропал Мариинский дворец.
Мы каждый сам себе творец и сам себе несчастный случай.

Мы выйдем с Синего моста на занесённый Вознесенский.
И пусть трещит мороз крещенский – вокруг такая красота!
Художник, веселее пой, пока лицо заносит снегом,
Пока зима снимает слепок, а ты хорошенький такой.

Мы все проступим по весне сквозь почерневшие сугробы,
Нас дворники в несвежих робах на мартовский уложат снег.
И глядя в прорезь высоты из петербургского ущелья,
Мы сыщем повод для веселья, ощеривая злые рты.

10.03.2010


Весеннее сочинительство

Ты слово держишь за щекой, но
оно пока что не знакомо,
лишь вкуса лёгкая оскома
и запах - мята и сандал.

Внутри так пусто и щекотно,
как будто список дел потерян,
а ты, как сонная тетеря,
проспал и всюду опоздал,

и - сумасшедшая свобода:
иди-бреди на все четыре –
неутомимому транжире
не промотаться нипочём,

опять весна, опять суббота,
торговка спит у магазина,
и мокрых ландышей корзина
блестит под солнечным лучом.

10.03.2010


Гадалка

- Простите меня, поймите, я больше так не могу,
у меня тоже гордость, а он меня доконал,
растоптал, понимаете, измучил, согнул в дугу,
он врал мне, слышите, он мне все время врал…
Хоть головой в канал.
Ненавижу его, пусть валит, машину-то я продам,
я всё для него, а он мне… мерзавец, подонок, гад,
я им устрою сладкую жизнь, замучаются по судам…
эта сучка ещё попляшет, тварь, думает – он богат…
(далее – мат)

Путается. Боится, что я перебью, спешит.
Плотину прорвало, вышибло, понесло.
Весь рассказ огнедышит, и гневом таким прошит,
аж волосы дыбом.
– Я понимаю. Постарайтесь без этих слов.
(недетское ремесло)

Выдохлась. Порывисто накрывает ладонь мою.
Красные веки, вымороченные глаза.
И я вижу – она готова полечь в бою
за то, чтобы этот "гад" с нее не слезал,
чтобы всё вернуть – клубочки носков, хрипловатый стон,
пепел на подлокотнике, разбросанное бельё…
Чтобы – раз! – и баста, кончился страшный сон,
и поросло быльём.

Дьявол. Хреновые карты. Как ей преподнести?
Молчу. Какие слова подобрать, не сшибить с ума?
Отпусти его, милая, дурочка, отпусти.
Уцелей сама.

10.03.2010


Не выходи

Не выходи на свежий голос
дождя, что с ночи моросит –
тебя укусит гладиолус
и смертной грустью заразит.
Вот так и стой, пока под веки
течет вельветовая тьма.
И ничего – ни зги, ни вехи,
лишь одиночество ума.
Лишь бормотанье, вздохи, всхлипы –
сырого сада колдовство.
Твой лоб невидимые липы
облепят мокрою листвой.
И ты, разинув третье око,
заглянешь в собственную тьму:
там тоже дождь, и одиноко
фонарик, брошенный в осоку,
мерцает никому.

10.03.2010


Авдала*

Елена Исаковна тихо колдует в углу:
на столике - свечка, стакан, через край перелитый.
Опухший Василий недобро косится: гляди ты,
опять переводит бухло на свою авдалу.

Елена Исаковна бдит напряженной спиной:
её неусыпное око мерцает в затылке,
и только Василий, взалкавши, полезет к бутылке,
она на пути его встанет той самой Стеной.

Василий набычится: снова ему не свезло.
Пройдясь матерком по жидам и языческой тёще,
Христа упомянет – и так, чтобы было почётче –
чтоб слышала, стерва, и знала, что это назло.

Он с кухни уйдёт, по инерции что-то бурча.
Живот волосатый покрестит, подавит зевоту.
Наутро им вместе в маршрутке трястись на работу…
И в красном вине, зашипев, угасает свеча.

________________________
*Проведение еврейского обряда «авдала» - разделение праздника и будней, совершаемое в конце праздника.

10.03.2010


Осенние стаи

Наступила осень, небо запотело.
Все склубилось в стаи, что не улетело:

Листики, что пали в приступе падучей,
недоспавший дворник собирает в кучи.
Хмурые собаки по помойкам рыщут,
в коллективной форме добывая пищу.
С ворохом нетленок, сложеных за лето,
жмутся по тусовкам хитрые поэты.

Дворники сжигают жухлых листьев горки,
тянется по скверам дым прозрачно горький.
Вороша ногами прелых листьев кучи,
держат живодеры наготове крючья:
санитарный доктор надавал заданий
всех собак избавить оптом от страданий.

Только на поэтов нету разнарядки –
чтоб свалили в кучку пухлые тетрадки,
чтоб костер до неба, а самих – к отстрелу:
всё отправить фтопку, что не улетело.
То-то будет радость, то-то станет чище…

Не боись, поэты. Вас никто не ищет.

10.03.2010