ТЕКСТЫ ПОДБОРОК ФИНАЛИСТОВ КОНКУРСА

им. Н.С.Гумилева «ЗАБЛУДИВШИЙСЯ ТРАМВАЙ» 2009 года

 

Евгений Лукин (номинатор альманах "Конец Эпохи")

Александр Габриэль (номинатор "45-я ПАРАЛЛЕЛЬ")

Елена Дорогавцева (номинатор "Stella Art Foundation")

Давид Паташинский (номинатор - лито "Точка зрения")

Элина Леонова (номинатор - лито "Пиитер")

Александр Брятов (номинатор ОРГКОМИТЕТ)

Владимир Беляев (номинатор - лито "Пиитер")

Евгения Воробьева (Вежлян) (номинатор "Stella Art Foundation")

Михаил Дынкин (номинатор "45-я ПАРАЛЛЕЛЬ")

Анатолий Лемыш (номинатор "ТМ Ежи ")

Ольга Дернова (номинатор "Сетевая Словесность")

Дмитрий Румянцев (Омск)(номинатор ОРГКОМИТЕТ)

Сергей Фаттахов (номинатор - лито "Пиитер")

Инна Ярославцева (номинатор "45-я ПАРАЛЛЕЛЬ")

Николай Ребер (номинатор "ЖЖ-сообщество litkonkurs.ru")

 

 

Евгений Лукин  - победитель конкурса в 2009 году

 

*  *  *

На излете века

взял и ниспроверг

злого человека

добрый человек.

Из гранатомета

шлеп его, козла!

Стало быть, добро-то

посильнее зла.

 

*  *  *

Я волнуюсь, читая стихи:

не слова, а прозрачные слезы!

Все твердят, что пришли от сохи,

что вчера еще слезли с березы.

 

О родной вспоминают стезе,

где зады поросли лопухами.

Так и видят себя в картузе

и в рубахе с шестью петухами.

 

И живут, разрывая сердца

под трамвайно-троллейбусный грохот.

Эх, найти бы того подлеца,

что насильно отправил их в город!

 

Я найду его. Зол и речист,

я прорвусь через сто кабинетов.

Я в лицо ему брошу: «Садист!

Ты за что же так мучишь поэтов?

 

Ты же слышишь, как стонет стило!

Здесь их жизнь и больна, и кабальна!

Отпусти ты их с миром в село.

Посади ты их там на комбайны...»

 

*  *  *

Тот — ради славы, тот — в избытке мужества,

иной — в угоду звонкому грошу,

а я который год пишу от ужаса,

что больше ничего не напишу.

 

*  *  *

Полистаешь наугад —

всё расстрелы да застенки.

От Памира до Карпат

нет невыщербленной стенки.

Вот и думается мне:

до чего же я ничтожен,

если в этакой стране

до сих пор не уничтожен?

 

ЧИСЛА ДРОБНЫЕ

 

По первобытной прерии

брел человек во мгле —

одна двадцать пятая племени,

единственного на Земле.

 

Он брел, счастливый, израненный —

обрадовать свой народ,

что выжил в драке неравной

он, а не махайрод.

 

Веков череда громадная

затем проползла — и что ж?

Одна четырехмиллиардная,

ты-то куда идешь?

 

Всё размножаешься, возишься,

твердишь: «Люблю», «Не люблю…»

звенит, истончась до волоса,

твоя приближенность к нулю.

 

ПРОЗА

 

Убить героя — значит пощадить.

Заметьте: чем талантливей прозаик,

тем он героя медленней пронзает

событьями, затем чтоб ощутить

в подробностях и боль его, и трепет.

Так вот: дышу надеждою простой,

что жизнь мою задумывал и лепит

не Достоевский. Даже не Толстой.

 

*  *  *

Экой ты взъерошенный, угрюмый -

не иначе, рукописи жёг.

Плюнь, оденься, выйди - и подумай:

будет ли ещё такой снежок?

Будет ли ещё такое благо

в нашей южной слякотной глуши?

Целый двор - как белая бумага.

Плюнь, вернись, разденься - и пиши.

 

*  *  *

Глупейшее из положений:

сидишь - и на свою беду

перебираешь череду

былых побед и поражений.

Всё чепуха. Зато грехи,

не послужившие уроком,

подчас припомнишь ненароком -

и получаются стихи.

 

*  *  *

У тебя, драгоценный, мания:

чуть придумаешь три строки -

и бежишь искать понимания

разумению вопреки.

Ты же всё-таки не в Японии,

где чаи с лепестками пьют.

Вот и радуйся, что не поняли,

потому что поймут - убьют.

 

 

ПОПЫТКА К БЕГСТВУ

(Эскапизм - стремление уйти от действительности  в мир иллюзий или фантазии.

                                                           Энциклопедический словарь)

 

Пусть неровен и петлист

путь из нашенского мира:

я не просто эскапист -

я прикончил конвоира.

 

 

назад к списку финалистов

 

Александр Габриэль – 2 место в конкурсе 2009 года

 

16, или Девчонка с собакой

 

Что ж ты, прошлое, жаждешь казаться
румяным, завидным et cetera,
чем-то вроде клубка, из пушистейших ниточек времени
свитого?!..

А она выходила из дома напротив
выгуливать сеттера,
и кокетливо ветер
касался ее новомодного свитера.


Затихали бессильно
аккорды тревожного птичьего клёкота -
второпях отходили отряды пернатых
на юг, к Малороссии.
А девчонка по лужам неслась, аки по суху -
тонкая, лёгкая,
совместив территорию памяти
и
территорию осени.

Сентябрило.
И время подсчета цыплят наступало, наверное.
И была, что ни день,
эта осень то нежной, то грозною - всякою...
Шли повторно "Семнадцать мгновений весны",
но до города Берна я
мог добраться быстрей и верней,
чем до этой девчонки с собакою.

И дышала душа невпопад, без резона,
предчувствием Нового,
и сердчишко стучало в груди
с частотою бессмысленно-бойкою...

А вокруг жили люди, ходили трамваи.
Из врат продуктового
отоваренно пёр гегемон,
не гнушаясь беседой с прослойкою.

Занавеска железная...
Серое.
Серое.
Серое.
Красное.
Кто-то жил по простому наитию,
кто-то - серьезно уверовав...
Над хрущевской жилою коробкой
болталась удавка "Да здравствует...",
а над ней - небеса
с чуть заметно другими оттенками серого.

А вокруг жили люди -
вздыхая, смеясь, улыбаясь и охая,
освещая свое бытие
то молитвой, то свадьбой, то дракою...

Но в 16 - плевать,
совершенно плевать, что там станет с эпохою,
лишь неслась бы по лужам,
по мокнущим листьям
девчонка с собакою.

 

 

Бостонский блюз


Вровень с землей - заката клубничный мусс.
Восемь часов по местному. Вход в метро.
Лето висит на городе ниткой бус...
Мелочь в потёртой шляпе. Плакат Монро.
Грустный хозяин шляпы играет блюз.

Мимо течёт небрежный прохожий люд;
сполох чужого хохота. Инь и Ян...
Рядом. Мне надо - рядом. На пять минут
стать эпицентром сотни луизиан.
Я не гурман, но мне не к лицу фастфуд.

Мама, мне тошно; мама, мне путь открыт
только в края, где счастье сошло на ноль...
Пальцы на грифе "Фендера" ест артрит;
не потому ль гитары живая боль
полнит горячий воздух на Summer Street?!

Ты Би Би Кинг сегодня. Ты Бадди Гай.
Чёрная кожа. Чёрное пламя глаз.
Как это всё же страшно - увидеть край...
Быстро темнеет в этот вечерний час.
На тебе денег, brother.
Играй.
Играй.

 

 

Авось

 

Я подписался на авось в телеигре "Счастливый случай", весной безумною подучен не биться в горестной падучей и быть с истерикой поврозь. Я подписался на фальстарт, на переправленные строки, на сальную колоду карт... И пусть, пронзая месяц март, чернеет парус одинокий. Меняю имя на "Фальстаф", дымлюсь, как огненная лава, и мой химический состав, от бесконечных норм устав, не терпит правил и Устава. Я пережил с пяток стремнин под беспощадным небосводом, я чей-то муж и чей-то сын, я человек и гражданин, но вряд ли стану пароходом.

 

Но боже мой, как тяжело меняет курс судьба хромая! Как тяжело, себя ломая, любить грозу в начале мая природе собственной назло! Дела, долги, семья, семья - глядишь, и путь немалый пройден. Страдая, мучаясь, любя, я не умею - для себя, не потому что благороден, а потому что, идиот, вогнал себя в чужие рамки, и так идет за годом год... Когда же кончится завод бросаться с саблею на танки?! Включите свет. Антракт. Антракт. Ведь чем я горестней и старше, тем заковыристее тракт, и сердце реже бьется в такт военным и походным маршам.

 

И я раздвоен, как язык преядовитейшего гада, я - сад в период листопада, католик в центре Эр-Рияда, я сам себе провал и пик. Я сам с собою в карамболь устал сражаться то и дело и вновь проигрывать под ноль; и только боль, живая боль - вдоль линии водораздела. Я не могу ползком - в полёт, в овечьей или волчьей шкуре... А время злится и не ждёт, а время тает, словно лёд при комнатной температуре. И снова: "Успокойся, брось..." - мне тихий вечер шепчет сонно... Но я мечтой прошит насквозь: я подписался на авось.

 

Не осуждай меня, Юнона.

 

Памяти Саманты Смит

Одного только цвета клавиши. Ни господ тебе, ни холопов.
Сэр Андропов болеет, знаешь ли, и зачем тебе сэр Андропов?!
Вот, смотри, на столе вареники; вот, смотри, золотые рыбки...
На каком заграничном тренинге учат деток такой улыбке?!

Понимаешь, с тобою легче и как-то больше дышать охота...
Вечно рядом квадратноплечие, но такая у них работа.
А тебе безразличны ранги и ты становишься первой леди
на пространстве от Новой Англии до страны, где везде медведи.

Мы простились, носами хлюпая, отделившись в другую касту...
Ну зачем же ты села, глупая, в самолет, что летел в Огасту?!
Силы тяжести, силы трения - ждите новых реинкарнаций.
Остановлены стрелки времени на досужем числе "13".

Прапраправнуки По и Пушкина нынче ближе и так, и этак:
эфэсбэшнику с цэрэушником вместе весело на фуршетах,
в их ладонях компАс и вёсла и нет им равных на белом свете...

Не играйте в войнушки, взрослые; в них всегда побеждают дети.

Эквилибриум


I

Тревоги - обесточь. Уйди наружу, вон,
в метель и круговерть, от зла, от сверхзадачи,
туда, где к водам твердь прильнула по-собачьи,
туда, где скрыла ночь и первый план, и фон.

В припадке провода. Растерзанный картон.
Ночь пишем, день в уме. Сроднись со снежной пылью...
Дыша в лицо зиме планктонной волглой гнилью,
скандалит, как всегда, похмельный Посейдон.

Скрипит земная ось, затертая до дыр...
Лишь только ночь и ты, и свист печальный, тонкий...
Вот так же - с пустоты, с мальмстримовой воронки -
так всё и началось, когда рождался мир.

Найди одну из вер. Осталось два часа;
придумай волшебство, торя пути надежде...
И, право, что с того, что это было прежде -
Бессонница. Гомер. Тугие паруса.

II

Когда монета встанет на ребро,
ты пораскинешь лобной долей львиной
и перечтешь "Женитьбу Фигаро",
и пересмотришь "Восемь с половиной",
вдохнешь сквозняк из затемненных ниш,
зимой предвосхитишь дыханье мая,
простишь друзей, врагов благословишь,
при этом их местами не меняя.
Держа судьбу, как сумку, на весу,
ты пыль с нее стряхнешь и счистишь плесень.
Баланс сойдется с точностью до су,
небесным восхищая равновесьем.
Растает снег, и опадет листва,
дождётся всё законного финала...
А от тебя останутся слова -
не так уж много.
И не так уж мало.

 

 

Две любви


"Здравствуй, Катя, мы очень давно не виделись... Проявись, из окрестного мрака выделись. Я боюсь, это сон, и никак не проснусь. У меня ни стратегии нет, ни тактики - я дрейфую громадою льда в Антарктике... Слишком холодно, чтобы растаяла грусть. Без тебя не становятся цифры суммою. Ты одна; о тебе лишь пишу и думаю... Не гадал я вовеки, что выйдет вот так - до дрожания пальцев, бесплотной темени, до потери вдрызг ощущения времени. Невзирая на годы... Такой простак... Помнишь, Рижское взморье вихрилось дюнами; мы тонули в тех дюнах ночами лунными, тлел от кожного жара прибрежный песок... Не сложилось. Взгляды? Предубеждения? - только в сны ушла ты и в наваждения, чтоб оранжевой болью стучать в висок... В нашем будущем, намертво предугаданном, сколько лет прошло - разве знать это надо нам?! Всё равно ходу нет из моей полыньи... В каждом сердце - по трещинке, по картечине... Но не бредить же нам архивными встречами! - позвони мне, как выпадет шанс... Позвони".

"Здравствуй, Лена, ну как мне теперь представиться?! Не уверен, что помнишь меня, красавица... Самомнение, может, подводит меня? Жизнь как зебра, да вот - всё чернее полосы, но как плечи я вспомню твои и волосы - сразу солнце мерещится в серости дня. Это глупости, знаю, пустые благости... Но была же и Ялта однажды в августе, неразборчивый шепот запекшихся губ... Ты счастливым билетом была, избранницей... Не могли мы знать, что от нас останется лишь слепая тоска, возведенная в куб. Помнишь, как ты шептала: "Согрей, согрей меня..." - я бы всё поменял на машину времени, но нигде не найти этих дивных машин. И осталась невзятой вершина горная, да от юности - только воронка черная, ей рукою вдогонку маши-не маши... Всё никак не сроднюсь я с былой ошибкою, с пустотою внутри, с этой почвой зыбкою... Лишь в тревожащих снах мы вдвоем, мы одни... Выбираюсь на свет из липкого ила я, и всего-то прошу об одном я, милая - позвони мне, как выпадет шанс... Позвони".

Он сидит за столом: постаревший, маленький... В ширпотребных часах всё дремотней маятник. Если хочешь грезить - пожалуйста, грезь. В магнитоле Высоцкий хрипит про шурина, ну а в комнате мрачно и так накурено - хоть топор на безжизненный воздух повесь. А в окне славный вид на аллею с тисами... Легче с сердцем, и письма уже дописаны - можно слушать задиристый говор собак, можно пить, говорить, изучать соцветия... Две любви - всё, что было за полстолетия. Он никак не умеет забыть их, никак. Он всё тщится прошедшее в слове выразить: вот и пишет те письма, чтоб завтра выбросить - но слова снова скроют пробоины лет... Он стремится картину создать из абриса. Он не знает судеб и не знает адреса -
просто пишет.

 

Промчавшейся жизни вослед.

 

 

Транзит


Мы когда-то смеялись, и мелочи нас не бесили.
Только время ушло, желтизною окрасив листву...
Мы сумели освоить науку безумных усилий
да простое искусство - не ныть и тянуть бечеву.

Мы надежны, как банк. Мы храним при себе потайное.
Окружающий воздух горючим молчаньем пропах...
Я люблю тебя, жизнь, несмотря на оскал паранойи
на холодных твоих, не знакомых с улыбкой губах.

Наш бикфордов шнурок всё короче, безудержно тлея;
и жестокая память чем дальше, тем жалит больней...
Но пасется всё в тех же отрогах сизифово племя,
не умея расстаться с привычною грудой камней.

Мы с тобою по классу терпенья давно уже профи.
Нам сподручней, когда без шампанского и конфетти...
Мы нальем себе кофе на нашей транзитной Голгофе
и возьмем перекур.
Потому что нам дальше идти.

 

Кража


Какой из него пророк... из нее - пророчица...
Куда приведёт горячая поступь августа?!
Не знают они, когда это всё закончится.
Не знают они, как карты на стол улягутся.
А жизнь всё летит - мопед по дорожке гаревой -
и солнечный диск глазуньей висит над крышами...
Вопросы гудят, как мошки, в туманном мареве,
ответы на них - невидимы и неслышимы.
Куда им идти? - поди-ка, спроси у Броуна.
Какие находки дивные им завещаны?!
Все встречи у них и вся их любовь - ворованы,
зато по законным жизням змеятся трещины.
Они ведь давно в зубной порошок размолоты,
давно уже плоть от плоти - от быта сонного...
Но что же с того, что оба не так и молоды,
когда от касанья пальцев - разряд озоновый?!
Не надо, не тщись им небо измазать сажею,
их грех обличить земной в передаче "Новости" -
ведь так им и жить - случайной и странной кражею,
считая любовь
презумпцией
невиновности.

 

***
эта противная штука жизнь в сердце иголки нехватка слов
хочешь поставлю тебе би джиз хочешь поставлю тебе битлов
ломятся беды в дверной проем им бы на рты понаклеить скотч
хочешь мы чаю с тобой попьем чаю чернее чем эта ночь

пали под нами десятки кляч мы настрадали своё всерьёз
только не плачь я прошу не плачь я ведь не выдержу этих слёз
воздух вскипает в тугую взвесь горечь вступает в свои права
хочешь дотронься я рядом здесь боль свою боль подели на два

складывать руки нельзя не след сердце стучит и не пуст колчан
я принесу тебе теплый плед и не пущу сквозняки к свечам
эта противная штука жизнь часто не верится в даждь нам днесь
только держись я прошу держись я не исчезну я здесь я здесь

 

Крым

Я больше не хочу в Тмутаракань; нет жизни для меня в Тмутаракани. В лубочную малиновую рань меня не затащить и на аркане. Мне больше это всё не по плечу - одноколейки да нескорый поезд... Но я и в мегаполис не хочу. Глаза бы не видали мегаполис. В деревне буду слишком на виду; везде - от Сахалина и до Бреста... Моей душе не близок Катманду: в его названье слышу непотребство. Жить в Польше? - но меня не любит лях, арабов до хрена в Александрии. На кампучийских рисовых полях всё дуже гарно, кроме малярии. Во Франции - заносчивый халдей, в Израиле кругом одни евреи. А в Эритрее кушают людей, я лучше обойдусь без Эритреи. В Гренландии - неприхотливый быт, на Кубе слово молвить запретили... В Бангкоке наводнения и СПИД, на Амазонке - перебор рептилий. Фекалии легли на вечный Рим; южней его - сплошная "Коза Ностра"...

Поэтому мне ближе остров Крым (хоть он, по мненью многих, полуостров).

Здесь не полезет в голову Страбон, не тянет слушать оперу "Эрнани", поскольку здесь полнейший расслабон, не отягченный жаждою познаний. Здесь очень хорошо депрессий без, здесь далеки война и мирный атом... Здесь, разбивая лоб о волнорез, летит волна стремительным домкратом на шумный пляж, где тучные тела соседствуют с модельными телами, где радостным знакомствам несть числа (и прочим отношеньям меж полами). В песок зарылись люди, как кроты; им отпуск - и надежда, и отрада... Им просятся в иссушенные рты беременные гроздья винограда; забыт любой континентальный криз, забыты дом, заботы и поступки, пока с ума сводящий легкий бриз летит от Феодосии к Алупке. И здорово средь этой красоты, на этом ослепительном просторе вовсю кидать эвксинские понты, как камни в зеленеющее море.

Писателям здесь тоже ничего, и даже - не поверите! - поэтам. А то, что не бывал здесь Ивлин Во - так он и сам не раз жалел об этом. Качает шевелюрой кипарис, погодным соответствуя канонам, и вдохновенье, словно главный приз, является к нуждающимся в оном. Поэт в Крыму сверкает, как рубин; фантазиям его открыты двери, и создает он всяких черубин; придумает - да сам же в них поверит. И я б хотел сидеть на берегу, как многие Великие сидели, и убеждать себя, что я могу, и этот факт доказывать на деле созданием невероятных строк, что станут для людей небесной манной... А чуть поздней, когда наступит срок, я звучно их прочту своей желанной; и для нее взыграют краски дня от мощи поэтического слова...

Увы, но без стихов она меня не любит. Как Волошин - Гумилёва.

Но дело в том, что нет меня в Крыму, и горизонт мой слишком редко ясен. И в Бостоне я грустен, как Муму, которую несет к пруду Герасим. Сижу, на всех и каждого похож. Обжил отменно жердочку насеста... А кто-то всё твердит, что это ложь - считать, что человека красит место, что, дескать, всё как раз наоборот, что человек сильнее обстоятельств... Но лучше б он закрыл на время рот и с глаз свалил долой, по-рачьи пятясь. Мы все, пока свободою горим, о дальних странах сочиняем песни...

Сегодня мне опять приснился Крым. И будет сниться завтра. Хоть ты тресни.

 

 

назад к списку финалистов

 

Елена Дорогавцева – 3 место в конкурсе 2009 года

 

***

Если свернуть со Щёлковского направо,

между кладбищем и хозяйственным магазином,

проехать склад, снова свернуть там, где канава

заполняется каждое утро сточной водой и бензином,

можно выехать на просёлочную дорогу,

бережно, бочком огибающую поле.

И буксуя в суглинке, оказаться в итоге,

от дороги в 10 саженях,

во влажном мышином стоге

сена, иными словами,  на воле—

мы уже не употребляем таких выражений.

Чёрта с два мы вылезем из машины.

Чёрта с два мы свернём с дороги.

 

***

Можно зависнуть над пустырём, покрытым  порослью

берёзовой,   еле заметной с птичьего полета, но

неразличимы взлётно-пасадочные полосы

запасного аэродрома в Лёдово.

Здесь невозможно жить и не стать кустарником,

в марте—ветлою. Дёрном покрыться в мае.

Целую зиму пьяный сосед с напарником

на пустыре гоняют собачьи стаи.

Раны промочат, возобновляют вылазки

 братья в отставке разного чина- звания.

Долгой водою грозят снегопады, заморозки—

место всегда оправдывает название.

Льдиной дрейфующей наша земля окажется—

не удавиться, не завести любовника.

Не приживутся здесь никакие саженцы,

если смотреть на  это глазами садовника.

 

***

Горел ли куст на пройденном пути?

Что мы могли, когда в пурпурном свете

нам Серафим скомандовал идти,

и мы пошли счастливые как дети,

под этот гром, гранит, дамоклов меч,

под это изощрённое увечье.

Но разве я могла бы так сберечь,

чтобы любить теперь по-человечьи.

Чтобы нестись бедою под откос

и  не искать тебя вне оболочки.

Так перьть всегдаа бы такьечеловечье. .здание  идущее под снос

растаскано жильцами на кусочки—

моей любви остывшее жнивьё,

моей тяжёлой, давящей, прямою.

Жизнь стала ахиллесовой пятою.

Мы были безупречны вне её.

Теперь хоть режь, хоть на могилы рви,

хоть посылай от храма до мечети.

Все подвиги мои не от любви,

а, оттого, что страшно жить на свете.

 

***

Взросление— случай, и он приключился с тобой,

когда ты смотрел на долину в животной тревоге,

асфальт раскалённый кипел под опухшей стопой

и воздух струился над линией чёрной дороги.

От самой Тамани как по раскалённой печи—

не близко—то Зил подвезёт, то пустая попутка,

то мимо деревни, то мимо арбузной бахчи,

где вечный охранник уснувший и серая будка.

До Фанагории  один добирался и вот,

ты сверху, с дороги глядишь на  палаточный город

на груди холмов, на долины упругий живот,

и пот, подсыхая, скользит за  потрёпанный ворот.

Висит над Заливом, искрится тяжёлый зенит,

и йодом несёт от воды,  запах в мареве тонет.

ты видишь себя: угловатый мальчишка бежит

по склону холма и чабрец зажимает в ладони.

 

 

наследство

 

Не генеральский кортик, не серебряный подстаканник— дурное  семя

досталось в наследство от деда—

упрямый характер, несовместимый с профессией правоведа,

что была условна в нашей отчизне в любое время.

И когда слово «право» имело одно значенье,

и могло привести только в чёрные списки—

в лучшем случае, в худшем—к  потере близких,

и «к десяти годам …без переписки».

Несмотря на всеобщий голод и ночные страхи

и в 30-х, и во время войны всегда была икра, шоколад и сухое печенье

в генеральских семьях, находящихся на особом  обеспечении.

Всегда наготове была пара свежего белья и белая ненадёванная рубаха,

под опись

 сложенные в кожаный чемодан,

 десятилетие простоявший в конце коридора.

Дед был прокурором в годы террора.

Полжизни верил в партию, вторую половину—в стакан.

Бог знает, где стоит его подпись.

 

Я видела её только на сигнальных экземплярах

юридических книг—всегда  сверху и справа,

прямо перед вступлением о скорой победе коммунизма.

Дед был убеждённым партийцем без практицизма.

Над этим всегда смеялись в кулуарах

Института Государства и Права—

фактически в его малой отчизне.

Я работаю там же — вот  она, ирония жизни!

***

На окраине Харькова— где вы окажетесь все

в своё время—на скользком холме, без печали, без силы,     

по колено в крапиве,  по локоть в осенней росе,

мы искали могилы, твои родовые могилы.

Бегал пегий щенок, но боялся ко мне подойти.

Он искал свою сытость, как люди—тепла и ночлега,     

и заглатывал всё, что ему удавалось  найти:           

и гнилое яйцо, и малину  сухого побега.

Я звала его нежно, а ты уходил далеко.

Выше шли по холму, хоронили кого-то беззвучно.

Я старалась не плакать, но горе по нёбу текло

и душило, как жизнь, бесполезная, грубая, сучья.

Всё запомню, и стол, и ограду, и сломанный сук,

о который ударилась, быстро спускаясь, неловко,

вынимающий жилы тот жуткий растянутый звук

двух порожних  вагонов, столкнувшихся на Сортировке.

Напитается  памятью сладкой ухоженный сад,

оттого эта мякоть тебе изначально знакома,

там на улицах, ниже, где чёрный растёт виноград,

прямо там, под окном, на стене бесконечного дома.


***

Смутное, нарастающее беспокойство приходит вечером,

когда пыль на лету замирает, воздух недвижим.

И тянется долго, до оттепели, когда уже нечего

искать у обветренных губ и ниже, ниже,

где кожа так пахнет мною.

Ты помнишь, море

сжигало глаза. Нас прибило к  баркасу Ноя,

где твари по паре, и нас было только двое.

Но если мы ищем на этой земле покоя,

зачем, объясни мне, мы выжили в тот потоп?

И вот, превращаясь в воду, в пучину вод,

глотаю тебя. Так спасён был когда-то Китеж.

Но ты сквозь всю эту влагу меня не видишь,

поскольку и в этом Саду я стою одна.

Неужели  я—покорённая  глубина,

исхоженная поверхность, изученная до мелочей?

Ничей

 участок суши?

Прерви мою речь удушьем,

сглотни все мои слова.

 

Кому я нужна отдельно?

Натянутая предельно,

вырванная из нутра,

ребра твоего. Смертельно

любящая до утра.

 

***

Хочу сказать: огромная луна!

Но ты уснул осой в созревшем фрукте—

в каком-то дальнем населённом пункте,

где жизнь прекрасна и любовь одна,

в какую лужу вы её не суньте.

Ты спишь и видишь: улица пуста;

Она идёт, идут её веснушки.

А я люблю на жёстком, без подушки.

Меня там нет. Пропало. Как с куста.

Ты сладко спишь. Мне некому сказать,

 что как в Крыму луна или Вероне,

у нас в Медвежках, в Щёлковском районе,

над левым краем крыши… Можешь спать.

 

***

 

Ты входишь в меня и тоска проникает в меня.

Когда была девочкой тоненькой, глупой, отважной,

жила как побег и плыла как кораблик бумажный,

я знала, что тело есть храм и чистилище для

ещё не родившихся.

 Дважды погибнув и дважды

воскреснув подростком, отвергла своё существо.

Но то, что случилось, уже не случится однажды.

Вот тело ничьё. Как хотите берите его.

 

Оно обновляется так, будто ветка растёт

из самой глубокой расщелины, из-под ключицы,

вьюнком из пореза—восполнено будет сторицей.

И делятся клетки, и сердце в грудине двоится.

Одна умирает. Другая—по венам течёт

дурною болезнью, подобьем свободы. И, вот,                            

близнец прорастает во мне, существуя отдельно.

Как только к тебе прилипает мой крестик нательный

он смотрит на нас из меня, нависающей тенью,

где «я» и «не я», будто в зеркале, наоборот.

 

***

По белому полю, по следу тяжёлых колёс

до ближнего леса, до речки, замёрзшей в изгибе,

где  плёс, запорошенный, чертополохом порос.

Ни птицы, ни зверя— одна  тишина и погибель.

Гремят фейерверки   вдали,  у тебя за спиной,

мелькают  гирлянды и ёлки  горят у застолья,

и блочные башни  блестят ледяною  стеной,

а здесь впереди только воздух и долгое поле.

Есть  где-то дорога, но глазом не виден просвет,

и снег редким пухом цыплячьим — рябая завеса.

Сливается небо с пролеском и  сходит на нет

в овраге, где холм поднимается лиственным лесом.

Иди и молчи, и кричи хоть на все голоса—

никто не услышит, никто не узнает причину.

Никто  не увидит больного кривого лица

и не распознает в тебе ни дитя, ни мужчину.

В каком из бесчисленных «я» отражается ложь?!

Но, как не цепляйся за край невесомости ватной,

на мёрзлой земле не оставишь следов от подошв,

когда ты пойдёшь через белое поле обратно.          

 

 

 

назад к списку финалистов

 

Давид Паташинский - финалист конкурса 2009 года

 

житуха

 

 

    Приметы времени и быта,

    душа прилежна, тень горбата,

    во власти нового обета

    живет бабье и мужичье,

    откроешь карту, карта бита,

    а так хотелось до Арбата,

    но если альфа снова бета,

    настанет горькое ничье.

 

    Но если азбука родная

    летит по ветру, а Даная

    ложится на воду Дуная

    и там лежит, как нежива,

    я заглянуть в глаза не смею,

    ее запомню, как камею,

    и сам внезапно сатанею,

    прости любителя, жена.

 

    Приметы подлости и чести,

    откроешь карту новой масти,

    а там ребеночка в капусте

    найти не пробовал, балда,

    гремит бадья прокисшей жести,

    приходит новое ненастье,

    сыграй сонет на смертном хрусте,

    на ноте нет и ноте да.

 

    Дома мудры и обветшалы,

    деревья кутаются в шубы,

    а приводите акушера,

    пускай попробует сберечь,

    и мы, смятенные клошары,

    курили нашу анашу бы,

    жизнь коротка, но совершенна,

    почти как пролитая речь.

 

    Приметы, верные предметы,

    неугомонные приматы,

    а ты запомнил, почему ты

    сюда пожаловал, родной,

    звенят последствия монеты,

    от этой жизни без ума ты,

    от суеты до смертной смуты,

    от верстака до проходной.

 

 

 

ночь

 

 

    Настала ночь. Прохожий у ворот. Желтит лицо фонарными свечами.

    А ты не плачь во весь разбитый рот, любимые тебя не замечали.

    А ты не пой во все свои дела, во все пределы душного лекарства.

    Поверь любой, что в гости позвала. Люби ее печальные лукавства.

 

    Настала ночь. Привычное темно идет в тетрадь последними словами.

    Тяжелый луч сквозь гулкое окно разбит на треть, которых целовали.

    На четверть растерявшихся весов. Десятую магнитных полюсов.

    Холодный шелест колокольной пыли прощальных мест, которые любили.

 

    Ночная жесть цикадами полна. Горит звезда неосторожной спицы

    на сгибе горизонта, где дома взлетают, как малиновые птицы.

    Ты ничего сегодня не должна. Желтит лицо огульная луна.

    Играет дождь мальчишкой семилетним. Прощальное становится последним.

 

 

речь

 

 

    На рассвете плетем заводные плюшки,

    пьем газированные фонтаны,

    ходим по улице, словно чужие пешки,

    выставив медленные антенны,

    любим солнечные долины,

    землянику горстями сочными собираем,

    подбрасываем воланы

    над занимающимся сараем,

    прыгаем сквозь пухлое пламя,

    прядаем ветреными ушами,

    такое странное племя,

    стать бы еще большими.

 

    На газете раскладываем подарки,

    соленые пальчики морских девок,

    печальные взгляды седой кухарки,

    остатки ее пищевых поделок,

    газета много еще вмещает,

    бумага мокрая, вся в затеях,

    а мы не боимся чужих ищеек,

    пусть гуляют промеж статеек,

    мы любим голубые, серные ванны,

    сорная, поднимается пена,

    время разливается, обетованно,

    вечером люди черней эбена.

 

    Милая, давай говорить на прежнем,

    на самом пошлом, на голом прошлом,

    я подойду к тебе с твердым стержнем,

    ты ответишь неоспоримым кашлем,

    мы страстно соединимся,

    грустно и одиноко,

    а затем мы станем одна страница,

    вычитанная до знака,

    выйдем, уйдем, простимся,

    выпятим себя страшно, по полной мере,

    а за окном река Темза,

    но и она впадает в Каспийское море.

 

    Ветер, вода, золотое солнце,

    ускользает песок, осыпаясь, шурша, скучая,

    камзол немыслимого красавца

    превращается в мантию книгочея,

    давай говорить о главном, о самом вечном,

    о внезапных птицах, руки перьями вбок простерших,

    о том, куда остается лечь нам,

    о несчастных людях, любви простейших,

    все равно все закончится черным бегом,

    настанет зима, как мы друг друга ни уверяли,

    прямо за окнами, снегом белым,

    ночью, желтыми фонарями.

 

 

1098

 

 

    Яблоневый сплав, журавель в убийственных мокасинах,

    произношу I love, помню о вас, неопрятных, сирых,

    ябловая пурга, громадные окна весен,

    велосипед пропоет ага, спицами долгоносен.

 

    Не отворяй ни одной, замри, тихо поют харчевни,

    мир за стеной поют лопари, лица, как лед, плачевны,

    яблоневые слова, налей мне еще холщовой,

    воздуха медленная лафа падает в стакан алычовый.

 

    Вечером ртуть фонаря поднимается вертикально,

    голубые стога заносит в тетрадь одинокий циркуль,

    сталь его цапель, горизонта печальная готовальня,

    мир продолжает печальный цикл.

 

 

утреннее зеркало

 

 

    Борода показывает возраст,

    за окном устойчивая мерзость,

    вместо суммы предлагают разность,

    забирай, пока еще дают.

 

    Смотришь в зеркало, но зеркало прозрачно,

    время вечно, подлость однозначна,

    нас возьмут, как луковиц, поштучно,

    со спины горит печальный юг.

 

    Не всегда ответишь проходимцу,

    за окном прилежные туземцы,

    каждому ответишь: "рад стараться",

    и судьба, как утка, удалась.

 

    Смотришь в зеркало, зеленое стеклится,

    волчьи лапы, но собачьи лица,

    над водой пронырливая птица,

    под водой ломает карту язь.

 

    Утром встанешь, не поймешь, какого,

    выпьешь чаю, а во рту какава,

    на дворе привычная крапива,

    заходи по пояс, не боись.

 

    Узнаешь улыбчивого старца,

    в бороде совсем не стало перца,

    только соль, а это вредно сердцу

    растолкать прилипчивую слизь.

 

    Попу не хватает юникорна,

    на воде все возрасты покорны,

    если утро, говори: "bongiorno",

    остальное просто промолчи.

 

    Вспомни вечер в недоступном Пярну,

    апельсиновую корочку, таверну,

    море, собирающее мирно

    солнечные сладкие лучи.

 

 

к слову

 

 

    А что у вас? У нас одна херня, воюем, удивляемся медалям,

    заходим в дом на повороте дня, на повороте ночи покидаем.

    Детишек жаль вам? Да еще как жаль! Когда б чужие, да своих не помним.

    Забудешь тут, когда в руках вожжа ль, а то лопатой по земле, по комьям.

    А солнце что? А солнце ничего! Горит стекло неугасимой люстры.

    А что не с нами, то обречено, светлым светло, и танки наши шустры.

 

    Гудит Кремля распаренный альков. На Красной Площади волнение народа.

    Летит душа в ладони облаков, добротная, как новая свобода.

    А пиво где? А пива нам дано до самых горных, выцветших лужаек.

    Москва-река тепла, как гуано, и фонари она не отражает.

    А что еще? А больше ничего. Вот только солнце, падло, не садится.

    Потеет невысокое чело. Мозги промыты по тугие ягодицы.

 

 

1093

 

 

    Я человек восьмидесятых, а что штаны на мне висят, их стирать не буду никогда,

    как воробьи, живем в пыли мы, вечерним злом неопалимы, цветет шалфей и лабуда.

 

    До удивленья невредимы, висят неплохо габардины, трещат полозья корабля,

    в груди горчица гладит сало, ты так охотно отплясала, и выше ростом конопля.

 

    Мы, может, просто дети бездны, Москве все возрасты любезны, и воздух сух, и ветер прян,

    и среднерусская полоска, на всем печать чужого лоска, не верь бумажным якорям.

 

    Я человек второго сорта, а ты попробовал рассол-то, смотри, оставишь в голове

    друзей, которых до поры бы, Петрова-Водкина две рыбы уйдут ногами по траве.

 

    Вчерашний день закат не помнит, во глубине печальных комнат живут такие же, как я,

    немолодые бедолаги, читают книги из бумаги, чужой эпохи сыновья.

 

 

1091

 

 

    Тупая бритва, золото зеркал, ты так искал малиновые зори,

    и Бертолет, свиреп и семипал, выглядывает каменно из соли,

    и Мардиграсс, настойчивый старик, уходит вбок чудесными шагами,

    смешной берет надет на мальчугане, и глаз блестящий голодом горит.

 

    Горчит на языке холодный хмель, со всех земель собрали по котомке,

    когда настанут новые потемки, расплавится стеклянный карамель,

    алеют маки грозового сна, и золото зеркально и медово,

    и медленно предутреннее слово, его печальная судьба честна.

 

 

1088

 

 

    Механические куклы, голубые, голубые небеса падут сегодня на проспекты, на поляны,

    а не пробовали лук вы выбирая из толпы и пальцев розовая сводня, на кудрявые поля мы

    убегали, били бубен, белым шумом зашивали чернобровые перины, мандариновые руны,

    здравствуй, каменный игумен, не дышу уже едва ли, ничего не говорили, не успели ко двору мы.

 

    Месяц страсти, а неделя простодушного забвенья, приходи ко мне на здрассте, на ладонь мою пади, пляшут снасти, кости в теле, а найти пытался вен я, что тут скажешь бабе Насте, не идут у нас дожди, не волнуются ухабы, прямо мордой по бетону, кровью бурой, кровью серой сквозь штанины суету, уходи покуда кабы, мир послушен моветону, а вода сбегает Сеной прямо под ноги мосту.

 

    Жмите руки, обормоты, меньше трепа, больше пыла, девки ваши так одеты, что души не различишь, а не чувствуешь ярмо ты на горбу своем акына, потому что тет-а-тета не летает больше пыж, потому что по железу не дойти до Дерибаса, лучше лестное вождю мы, да вперед его толкай, а вода у волнореза льет тяжелые колбасы, небо падает на дюны, золотое, как токай.

 

    Что ты тащишься спросонок, глаз погасших пряча студень, на тебя нашлись пенаты, на меня найдут слова, у больных судьба за сорок, за углом сермяга буден, а не любишь пацана ты, так на то ты и трава, потому-то, потому-то жирным облаком рогатым вечер долбит дыр свирели, птица бродят у реки, не ходи ко мне, шармута, не могу я стать солдатом, ствол узлом, а порох съели деловитые жуки.

 

 

1099

 

 

    Нынче здесь, завтра там, а потом в никуда, в никуда

    пропадают друзья, пропадают враги, пропадают,

    только черные птицы садятся на провода,

    и как капли вечерние, медленно тают.

 

    Только белые тени идут сквозь замерзшую речь,

    полосатые робы скатав за усталой спиною,

    посмотри, как привычно висит золотой щит и меч

    над страной, безнадежно больною.

 

    Вчк, кпб, поиграй мне побудку на ржавой трубе,

    проиграй мне победку, помадку, пустую похлебку,

    нынче здесь, а потом ты не мне, да и я не тебе,

    да из Африки твердую пробку.

 

    Только ночь на дворе, на глазах, на замерзших устах,

    только польку, а то молдаванку, родную до боли,

    замирают намеренно метрах немеряно в стах,

    жернова на веселом помоле.

 

    Подари мне циновку и бледную ткань января

    опусти мне на плечи, размокшие розовой манной,

    покури на заре, поднимая навзрыд якоря

    над водой безымянной.

 

 

назад к списку финалистов

 

Элина Леонова - финалист конкурса 2009 года

 

Эпиграф.

 

Это падает с неба вода на размокший песок
прямотечной дороги, ведущей в луга из деревни.
Там собаки проснулись и брешут, скрипит колесо,
или птица поет - получается вряд ли напевней.

Это падает дождь, раскисает и хлюпает грязь,
оглашая округу, невидим, летит истребитель.
Я один невнимательный, необязательный зритель,
понимать не стараюсь и двигаюсь не торопясь.

 

 

Мифология

 

Право, о чем ныне я речь веду, из какого дола, какого дома.
Может и верно, стал тишиной, чем-то неведомым, ветром, ветром ведомым.
Из темноты вынесет, вытолкнет в мир грядущий - смотри же;
там и останусь, не то прославлен, не то пристыжен.

Так осязанием, только на ощупь в начале
буду ведом неясной своей печалью;
кем притворился, - труба завопит надсадно,
бросит меня под ноги пустого сада.
Сколько пройду под листвою его - не знаю;
справа деревья, слева деревья, юдоль земная;
крон их роптание станет моею кровью,
встанет трава с плечами моими вровень,
будут цветы цвести, и расти сугробы;
также однажды от темной его утробы
стану и сам лесами, других не ниже -
в ту же минуту деревья отступят, и я увижу.

Землю пустынную сколько хватает взгляда, хватает мочи,
словно твердит мне: "пойми наконец-то, чего ты хочешь";
вот повлечет, не успею промолвить, чего мне нужно. Передо мною
дом завиднеется маленький - мох на крыше - ко мне спиною.

Внутрь войду, хозяин раскроет двери.
Буду стоять - невнятен, размыт, растерян.
Молча предложит питье, еду, одеяло.
Чья тишина проглотила его, объяла,
кто он такой; избегая взгляда прямого,
будет со мной говорить, не сказав ни слова -
каждым движением, каждым простым предметом.
В ту же минуту, как я осознаю это
и навсегда полюблю этот дом, рассказы,
сразу он встанет напротив, возникнет, сразу
скажет "пора", переставит вокруг, закружит,
тихо кивнет и проводит меня наружу.

И вот я иду, и деревья во мне шумят, и тоска вскипает.
Гнется равнина, ничем не пронять, ничем не нарушить, тропа слепая
новое что-нибудь тащит навстречу мне - невозвращенцу и самозванцу,
чтобы до одури вновь захотелось остановиться, даже остаться,
новое что-то, цель впереди, в обозримом пространстве уже темнеет,
и вот я, послушный, рысью и тенью почти что бегу за нею.

 

 

* * *

И день шестой пройдя по всей длине,
в какой-то книге, что уже прочли мы,
найти в строке слова "печали нет",
а между строк "печаль неутолима".

и я не знаю, что из них верней.
Я ничего на свете не умею,
лишь наблюдать меж сосен и камней
как дождь растет и небо каменеет,

и как летят над берегом крутым,
над неподвижной ледяной рекою
предвестники январской темноты,
свидетели июльского покоя.

 

 

* * *

И хорошо, что я теперь, в конце концов, живу не там - не возле моря
на берегу, где на снегу видны следы, но нет людей, и не с кем спорить.
Одна из рыб, железных рыб ко мне приходит и глядит безумным глазом:
всего одним, но я в нем весь - как был, как есть за все рассказан и наказан.

И колыбель, и колоколь, и молоко из неба лей, моя стихия.
Я даже там писал стихи, и на песке, и на листе, да все плохие;
он предназначен парусам, горизонтальная черта - они прибудут.
Такой простор, такой простор, но, боже мой, как быстро я сбежал оттуда.

 

Снег

 

Он выпал в пять утра,
пока она спала,
и южные ветра
во сне ее дышали
среди сосновых крон.
Сугробы-купола
сошлись со всех сторон
к незрячим окнам спален;
и неизвестно кто
с повадкой октября
смотрел на снег, и то,
что за его пределом,
на сон в ее окне,
как будто говоря
"ее расстроит снег,
но что я мог поделать"

 

* * *

"снова увидеть сосны на морском берегу" (с)

Сосновый закончился лес, начинается море;
иголки, песок вперемешку - представь себе это.
поедем туда, ну пожалуйста,
не о чем спорить,
ведь лето закончится, прежде, чем кончится лето.

Я лучше умею быть девушкой
в сливовом платье,
рисованной музой особенной, северной грусти,
чем, скажем, поэтом. Мы час на прогулку истратим,
и берег морской нас уже никогда
не отпустит.

Я все еще там, я стою и отчетливо вижу
как кроны затихли, предчувствую близость рассвета,
качаясь в вагонах,
кончаясь героями книжек,
печалясь над лучшей из песен.
Не зная об этом.

 

 

* * *

"Это миска, и в ней левкои
спят. Оставьте меня в покое" -
вот примерно такие речи
я услышу при первой встрече.
Он прохожий, и я, и что же;
не желая цветы тревожить -
ах, тревожить цветы не смея! -
улечу на воздушном змее.

Две недели спустя с момента
первой встречи, у постамента
сочинителя детских книжек
я случайно его увижу.
Мы отправимся за три моря
(эх, трамвайный бы ход ускорить -
можно было бы за четыре).
В коммунальной чужой квартире
под гитару и чьи-то споры
я усну, мне приснится город,
мной увиденный ненароком
из раскрытых дверей и окон.

Через месяц, в зеленом парке,
под торжественным солнцем ярким
встреча новая состоится:
он руками поймает птицу,
я к вокзалу спрошу дорогу,
он проводит меня немного -
мой таинственный провожатый
с воробьем, в кулаке зажатым.

Дальше - ясно, что мы уедем;
я - в леса, наблюдать медведей,
он - в другие туманы-дали
гнать собак и крутить педали.

Через год или, может, позже,
я вернусь - посчитать прохожих
пробегающих деловито
по мосту Лейтенанта Шмидта.
И, как будто бы между прочим,
заглянуть к нему в гости ночью
так надеясь увидеть спящим
и настоящим,
охранять его сон... Но где там:
я застану его одетым,
не в веселии, не в печали -
гасит свет и гремит ключами.

 

* * *

сдохнет праздничная ель
в керамической посуде.
что-то будет, что-то будет -
дверь, скрипя, сойдет с петель,

и под медленный фокстрот
кот доест сухую хвою,
у меня над головою
пролетят неслышно двое
рыжих ангелов метро.

там, за Троицким мостом,
посмотри-ка - кто-то ходит
в новогодней непогоде -
он знаком тебе, и вроде
ждет тебя в саду пустом.

Лет прошедших домовой,
непонять-чего-свидетель
всех увидит, всех заметит,
но не выдаст никого

 

 

 

 

* * *

И не случись иначе.
Вот мы идем, смеясь -
темноволосый мальчик
и я.
Улица, дом знаком мне
или другой пустяк,
я ничего не вспомню
несколько лет спустя:
трогательных глаголов
кратких "лови", "зови",
полного счастья, полу-
вымышленной любви,
лишь через гром трамваев
будет звучать, маня -
будто кто напевает
"не забывай меня"

 

 

* * *

Ты не был поэтом, и я не была поэтом.
Мы были фантомами, пылью, фонарным светом
в квартире художницы на этаже высоком
где пахло бумагой, маслом, лимонным соком.

Покуда мы спали, и после, когда проснулись,
хозяйка квартиры сидела на жестком стуле
в тельняшке на вырост и теплых носочках алых.
И бог ее знает, что она рисовала.

В рассвете, неповторимом по-петроградски,
испачкав скулу случайно лазурной краской -
бессчетные мысли чужие, узор обоев,
пустынную площадь,
но точно не нас с тобою.

 

 

назад к списку финалистов

 

Александр Брятов - финалист конкурса 2009 года

 

 

Затихло лесное стаккато,

а город опять за свое:

малиновый бархат заката

обрушился на воронье.

 

Казалось бы, улица та же,

лишь черные тени видней,

да кружится хлопьями сажа

над хворостом голых ветвей,

 

но в камере кончилась лента,

устроил сквозняк билетер,

и черные аплодисменты

уносит в погасший костер.

 

                        *   *   *

 

О бабочка, цветок полета,

пугливый парусник лугов,

обманчивая позолота

волнения без берегов!

 

Ты – легкий бант над головою

и в вихре ветра над рекой

платок, отпущенный на волю

неосторожною рукой:

 

вот он, подхваченный закатом,

теряется в ночи немой,

над перекатом угловато

взмахнув ажурной бахромой.

 

                        *   *   *

 

Бледный ангел опавшего сада,

обладатель фестончатых крыл, –

одолеть нитяную преграду

мало сил.

 

Ты прельстился сокровищем ложным:

как сверкала на нитях роса!

Безнадежно

пыль алмазная застит глаза.

 

Так легко оборвать твою муку:

ну, лети!

Жаль, что мне милосердную руку

никогда не удастся найти.

 

*   *   *

 

Одолев полгорода с наскока

и застряв в воронке жестяной,

дождь щекочет горло водостока

за моей простуженной стеной,

запоздалой пяденицей с лёту

о стекло стучится дотемна,

пальцами ведет по переплету

наугад раскрытого окна.

 

Занавеску сбитую расправлю –

пробежит по пальцам чуткий ток:

это мир, прочитанный по Брайлю,

безвозвратно хлынул в водосток,

паруса листвы в ручье полощет

и уносит тайну в глубину,

выболтав грядущее на ощупь

первому открытому окну.

 

                        *   *   *

 

Мне дивная награда

дарована судьбой:

по кромке листопада

бродить вдвоем с тобой.

 

Опавший парк просторен,

отмыт до синевы,

и слышен шорох моря

за шелестом листвы.

 

Волной листву качает,

и бриз не облака,

а вереницы чаек

несет издалека,

 

и в растворенных настежь

базиликах аллей

поскрипывают снасти

воздушных кораблей.

 

                        *   *   *

 

Почерк облака с легким нажимом

по указке линейки косой.

Растекаются кляксы с пера.

 

Незаметно плечо обнажилось:

рукава обернув берестой,

смотрит дерево в омут двора.

 

Сквозь него проступает нечеткий

парусиновый свет фонаря,

вороша золотую пыльцу.

 

Там рябина рассыпала четки –

утешительный дар сентября, –

прижимая ладони к лицу.

 

 

*   *   *

 

На дворе – юра, на юре – триас,

на триас налегает пермь.

Если смотришь вечером в рыбий глаз,

заводной чешуе не верь:

он раздует щеки, как стеклодув,

но не дай себя обмануть, –

это время, в зеркало заглянув,

повернуло в обратный путь,

и когда по швам литосферных плит

затрещит коры полотно,

ты свернешься в шарик, как трилобит,

и уйдешь на морское дно.

 

 

*   *   *

 

Прикоснись сквозь стекло оробело

к заглянувшему в дом двойнику:

белый свет растворяется в белом,

обнимающем землю, снегу.

 

Ни машин, ни огней, ни соседей

в пустоте мировой – все равно

ничего нет реальней на свете,

чем дыхание вьюги в окно,

 

ничего нет помимо круженья

карусели зимы без конца

и расплывчатого отраженья

обращенного к небу лица…

 

 

*   *   *

 

Засыпает снегом двор

из овчин распоротых.

Эстакадой без опор

ночь растет над городом.

 

Меркнет все в ее тени,

только чудом светятся

габаритные огни

у Большой Медведицы.

 

Режут наледь тормоза

шинами шипованными,

засыпает ангел за

шторами шифоновыми.

 

Свет потушен, день прожжен,

скверы обесточены:

спи, провинция, бомжом

у чужой обочины.

 

*   *   *

 

Сухие субтитры

оборванных фраз –

застывшей палитры

унылый намаз.

 

Изысканность линий

на грунте холста,

и пригоршней – иней

в ладонях куста,

 

когда он, дрожащий

на стылом ветру,

выходит из чащи

к реке поутру,

 

и трет, как бродяга,

глаза рукавом:

за что это благо –

стоять надо рвом

 

в развалах осота,

не веря порой

пульсациям сока

под грубой корой.

 

 

назад к списку финалистов

 

Владимир Беляев - финалист конкурса 2009 года

 

*   *   *

 

Непроходимая весна –

моя игра.

Ищу секрет, разгадку, знак –

дурак, дурак.

Хожу по желтым кирпичам

в стране стекла –

продлёнка, полдник, тихий час,

прозрачный класс.

Затихший двор перед грозой

и дождь косой,

скамья, песочница, газон –

зеленый сон.

Считай слонов. До десяти.

Води, води.

Ищи, где мальчик твой сидит –

угрюм, сердит.

И девочку ему верни –

влюбляй, мани.

Следи за ней, ищи тайник,

кради дневник!

Бумага, камень, новый кон.

Мне так легко

пугать котов, считать ворон,

махать рукой

друзьям, которых не догнать.

Играй один!

Не проходи, моя весна,

не проходи.

 

 

*   *   *

 

Так учили курить взатяг –

вбираешь дым, говоришь "ап-те-ка".

Позже – девочки, дискотека, дешевый коньяк

в канистре.

Бюстгальтер – на люстре.

В общем, бардак.

 

Как разложить это все по полкам?

Как совместить с тем опытом,

о котором – только намеком,

только шепотом?

Вот ты поставил себе задачу,

и сразу – уйма хлопот.

Читатель требует мороженое на сдачу,

на третье – компот.

 

Найдешь в себе силы сказать "нет",

выйти из кухни, из магазина?

Ведь поэзия – это свет,

а не потребительская корзина.

 

И ты выходишь в уютный дворик.

Думаешь – здесь легко?

Курит на корточках дядя Боря

в рваном трико.

Ладит скворечник дядя Сережа,

сам с собой говоря.

Ты ведь хотел быть на них похожим...

Зря.

Твои одногодки – Антон и Катя.

У Антона – новый значок.

У Кати – модное платье.

Завидуешь им, дурачок.

 

Да забудь ты про всех, и примерь пятистопный анапест –

хоть затаскан уже, хоть слегка, так сказать, длинноват.

Без оглядки шагай, – зацелован и пьян, разухабист, –

и дерзи, балагурь, улюлюкай, рифмуй наугад.

Признавайся в любви той затейнице, девочке Тае,

чья подробность одежды болтается в пятой строке.

Но затянешься словом "аптека", и юность растает...

Снова детство, деревня. Родные стоят вдалеке.

Слышен грохот ведра, разгоняется ручка колодца

с нарастающим гулом у глупой моей головы.

Кто зовет и отводит меня, кто так тонко смеется?

Поднимается ветер. Теряется в шуме листвы

голос слабый второй, призывавший на месте остаться.

А тогда бы, представь, на секунду поверить ему...

Что ты плачешь, дурак, – здесь по тексту нельзя разрыдаться

и признаться в бессилье своем – никому, никому.

 

*   *   *

 

Видишь, пристань укрыта плакучей ветлой –

дачный август забытого года.

Там подросток склонился над черной водой,

будто в поисках черного хода

из опасной, запутанной, длинной, чужой...

Оглянись – по своей и короткой

он шагает с простой среднерусской душой,

щеголяя испанской бородкой, –

через гулкий, заросший акацией двор,

улыбаясь студенткам и вдовам.

Сам себе донжуан, сам себе командор –

семафорной звездой околдован,

что, лукаво мерцая, вела наугад –

в Волгоград, Элисту или Ровно.

Вот в саду сновидений построились в ряд

все его галатеи петровны.

Вот старик наблюдает за поздней баржой,

уходящей по лунному следу.

Он бы также ушел – по желанной, чужой,

бросив камешек в сельскую Лету.

Не сумевший принять эту жизнь как намек,

что он видел в туманном пределе?

Между гипсовых статуй блуждал огонек

и терялся в цветах асфодели.

 

 

*   *   * 

 

Иди за мной черемуховым снегом,

иди за мной сиреневым дождем,

пока ты не придуман человеком

и не рожден.

 

Иди и просыпайся лепестками –

и времени, и месту вопреки –

на плачущую девушку, на камень,

на черепки.

 

Иди и не придумывай – могли мы

отдать себя унылому божку?

В каком аду нас вылепят из глины

и обожгут?

 

 

*   *   *

 

азбука леса – крестики, точки, тире.

считываешь следы, застывшие в январе.

знак превращается в звук, и со всех сторон –

разноголосица галок, синиц, ворон.

люди прошли здесь, или еще пройдут.

люди всему названия раздают.

каждый пытается песню свою нести.

снежные горы на млечном встают пути.

там облака выдыхает холодный бог.

сон его так непролазен и так глубок,

что в буреломах, расщелинах этого сна

музыка нам просторна, а речь тесна.

 

 

ре-минор

 

эта музыка,

как стеклянный рождественский шар,

но внутри – настоящий декабрь,

все настоящее – небо, и город под ним.

поднимают шлагбаум. из ворот выезжает повозка.

неуклюжая лошадь бредет по булыжной дороге.

отозвавшись на скрип колеса,

с ветки вспорхнула ворона – падают белые ноты...

так негашеная известь летит в могилу...

и разбивается вдребезги пойманный свет.

 

 

* * *

 

Но я живу – и жизнь моя легка,

как свет в конце, как вдох издалека.

И тени убегают с потолка

воскресной спальни.

 

И время застывает на стене,

пока я таю в медленном окне,

пока ловлю в небесной глубине

напев пасхальный.

 

И нет уже ни страха, ни вины.

И только – мир с обратной стороны,

где проросли ромашковые сны

сквозь одеяло.

 

И я звучу – на радиоволне,

на парапетах в птичьей толкотне.

И все антенны тянутся ко мне

и ждут сигнала.

 

Песенка

 

Там, где позднее окно

в ранний сад отворено,

где на лавочке зеленой

вянет красное вино,

где сверчковая гульба,

светлячковая гурьба,

ходит-бродит взрослый мальчик

с детской песней на губах.

 

Тают сладкие слова.

Зреют горькие слова.

Скоро-скоро в синем небе

вспыхнет желтая листва.

Мышь затихнет, жук заснет,

в нору спрячется енот,

и заплачет старый мальчик,

испугавшись новых нот.

 

Полно слезы лить, старик.

Улыбнись скорей, старик!

Ты забудешь летний щебет,

ледяной вороний крик.

Не красива, не страшна –

всех укроет тишина

там, где жизнь не различима –

где не названа она.

 

 

*   *   *

 

вот уже собраны листья, как личные вещи.

утром разбудят, выведут на мороз.

какие увидишь лица, кем будешь встречен?

ты знаешь ответ, но не на этот вопрос.

 

все близкие там, где память – еще не память.

где всяких диковинок полон июньский двор.

жук на ладони, жасмина белое пламя...

зима – больничный пустой коридор.

 

тот коридор, который впервые покинув,

увидел, как солнце прячется в облаках.

это сегодня ветер толкает в спину,

а тогда – несли на руках.

 

 

*   *   *

 

Снова северный дует, колдует –

наугад открывает тетрадь

и осеннюю тему диктует:

"Почему я боюсь умирать".

 

Снова несовершенство разлуки –

на краю безнадежной строки.

Будто слышат нездешние звуки

на скамейке в саду старики.

 

Заучив пунктуацию улиц,

орфографию чащи людской,

я вот так же, кряхтя и сутулясь,

через парк побреду на покой.

 

И никто мне не скажет "до встречи",

И замкнется за мной алфавит.

Только тишь, недоступная речи,

только мраморных слов монолит.

 

Так зачем в этом розовом свете

отшептавшие листья горят,

это дерево, облако, ветер

говорят, говорят, говорят...

 

 

назад к списку финалистов

 

Евгения Воробьева (Вежлян) - финалист конкурса 2009 года

 

След

 

Логарифмической линейкой

Господь сработал сад. Кусты.

Калеки-статуи. Скамейки,

Как лодки в ноябре, пусты.

И словно муха по картине,

Отчуждена, извне дыша,

По гравию, по мокрой глине

Шуршит усталая душа.

Ни уст, способных вынуть слово,

Ни уз густого вещества.

Она и к смерти не готова,

И не вполне уже жива…

В траве улитка для порядку

Стеклистый размечает след.

Душа блажит. И льет с устатку

Излишний, неучтенный свет.

 

 

* * *

 

Заткнулся и умер в себя самого.

Снаружи не видно, любил ли кого…

Но ангелы топчутся с краю…

Чтоб выдавил окостеневший язык —

Еще к заскорузлым словам не привык —

Тяжелое “я умираю”…

 

И больше не значат внутри темноты,

Телесной и мокрой, шмели и цветы,

Но атомы речи,

Соленое мясо покинув свое,

Небесное вдруг обретают жилье,

Становятся легче…

 

 

Дорожное

 

Когда тебе нечего вовсе сказать,

Ты память свою начинаешь терзать

И, вытащив, будто занозу,

Какой-нибудь мелкий, навязчивый бред,

Стремишься его разглядеть на просвет,

Подносишь то к глазу, то к носу.

 

Но в травах развешаны палки стрекоз,

Но воздуха жаркого льется наркоз

Сквозь щелку фрамуги вагонной.

А память, лишившись щербинки больной,

Баюкает ранку рукою одной,

Качаясь на полке наклонной.

И речь, словно провод, тебя обмотав,

Протянется сквозь одинокий состав,

Зрачки машиниста —

 

в природу,

 

Где правда немая роится в пыли,

В невидимых пазухах сонной земли,

В кровавых уключинах рода.

 

Москва-Терещенская, авг. 2007

 

 

Роза

 

Моей прабабушке, умершей

в германской эмиграции

незадолго до своего столетия

 

Потом она сидела на крыльце

С нашлепкой отчужденья на лице,

И перед ней, поблескивая мылом,

Текла дорожка, обещая круг,

Вспять времени, на Родину, zuruk.

Но далеко, да и ходить забыла.

 

Туда-туда… В воздушное dahin,

Где соль труда как старый пластилин,

Напольные часы с кукушкой дохлой

И маленькие тряпочки в углах.

Там юность тоже спрятана — в часах.

Сперва была видна, потом усохла.

 

А здесь она за старшую. И вот

Как жабра незнакомый кислород

Перегоняет, наполняя речью,

И временем, и собственным теплом…

Европа спит, свернувшись под стеклом,

Укутываясь в шкуру человечью,

У ног ее. Но ей-то что с того?

 

Так далеко, как будто бы его

И нетути — почти что в центре неба —

Круглится Глухов — словно стаканом

Обрезанный. И одинокий дом

Ветшает и скрипит, и ехать треба…

Она, как рыба сквозь секунд планктон,

Вплывает в сети. И ловит воздух ртом.

Легко ее пергаментное тело.

В нем, матовый, сквозит пейзаж страны.

 

Она ее боялась, как войны,

Но внутрь зашла — и вот ведь полетела…

 

 

* * *

 

Холода холодают…

но серый снег

позволяет выбежать

за пределы

тавтологий

тело — не человек

но куда пойдет человек без тела

я в ловушке московских колец кружу

как жучок-древоточец

внутри древесных

время съедено мною

и неизвестно

для чего и кому я принадлежу…

 

 

* * *

 

…Где дышит, все в жабрах, сырое лицо

Жильца номер ноль из породы жильцов,

Который выходит из ванной

От холода весь деревянный.

…Где смерть измеряет его рамена

И чресла, насколько линейка длинна,

И глаз ее смотрит из слива,

Блестящий и мягкий, как слива.

Она — по хозяйству, а он — просто так,

По жизни. А жизни сквозь медный пятак

Не видно ни решки, ни тушки,

Покуда соседи в орлянку играть

Садятся, чтоб вычесть, кому умирать

На шаткой ее раскладушке.

 

 

Говорить

 

темная

составлена кое-как

собственных согласных кусая мякоть

речь моя родная без языка

и прописи сердце мое царапать

продолжает согласно

кому-чему

только вот не пойму

моему уму

не даются карты ее истоков

значит и не добраться черпнув рукой

не поцокать от счастья разок-другой

 

будто лампа накаливания дугой

попирая цоколь

 

 

* * *

 

У мамы - мыло. Мама раму мыла.

У Мары кукла. Мара куклу била.

Косноязычье научило чтенью.

Повадка птичья, чуждая терпенью.

Стирали тряпкой белое на черном, склевали птицы черное на белом.

И нам осталось говорить о вздорном

Шершавым языком окаменелым.

Спасенья нет. И стыдно повторяться.

Стекает речь, сладка и ядовита.

Почти мычанье, сумма вариаций

Исчезнувшего напрочь алфавита.

 

 

* * *

Не так ли оседает иногда

В глазу

Звезда?

На тыльной стороне закрытых век

как пыль на подоконнике,

как снег...

Остаточного зрения фантом ...

Спасибо и на том.

 

 

 

Конец прекрасной эпохи.

 

Гопота придет нас сдавать в утиль.

Чистота и новый имперский штиль…

Не беда, а гладкости торжество.

Про запас оставят того-сего,

Чтоб не нужно было гадать-страдать…

И Свободу, голую словно блядь.

 

 

 

назад к списку финалистов

 

Михаил Дынкин - финалист конкурса 2009 года

 

 

Пароходик

 

Пароходик, оставшийся в памяти –

светлячок, недобиток, дружок.

Поднимайся, родная, на палубу;

хорошо, говори, хорошо.

Хорошо, когда в небе дымящемся

цвета сливы, в ручных кучевых,

ямщики пролетают на ящиках,

ловят вторники и четверги.

Хорошо, когда осень и выжата

желтизна из опавших личин.

Может, движутся, может, не движутся

замерзающие трубачи.

В пионерское детство заброшены,

становитесь под гипсовый труп.

Доброй ночи, всего вам хорошего,

только что тут хорошего, друг?

Пароход, пароходишко куцый, но

не сдаётся упрямец, плывёт.

Ты как хочешь, а я на экскурсию

в ностальгический ракурс. И вот

загорается куст бересклета и

тушат Бога, дожди волоча...

Ты как хочешь, а мне фиолетово,

 

что прожиточный воздух конча

 

Лирика

 

Дальше больше, но больше не надо.

На ладони кристаллики яда.

И деревья вдоль белых террас

имитируют призрачность сада.

Балалайка в траве, как баллада.

Это раз.

 

18 лесных великанов

пьют вино из гранёных стаканов.

Девятнадцатый спит, как сова.

На лужайке, у самой дороги

он забыл свои синие ноги.

Это два.

 

Миссис Лирика штопает фразы.

У луны нехорошие фазы.

Вид снаружи и вид изнутри

одинаковы, если вглядеться –

потому тебе некуда деться.

Это три.

Окно

 

Он любит читать и медленно пить вино.

Она любит снег и любит смотреть в окно.

 

А с неба падает свет. Всё время падает свет.

Он подарил ей браслет в одной из белых карет

и рассмеялся, но

она будет спать и будет летать во сне.

Серебряный грек идёт с Золотым Руном.

Я видел людей, повешенных на сосне.

И эта сосна стоит за её окном.

 

Закат на снегу и в каждой руке алмаз.

Ты стиснул алмаз, но где же твоя рука?

В кристаллах любви она не заметит нас

и выйдет во двор и будет летать, пока

ей нравится свет... Всё время падает свет.

Её закутали в плед в одной из белых карет.

Белей, чем гипс венка...

 

Откроешь окно – действительно странный вид.

Откроешь окно – подумаешь – ну и глушь:

стальная сосна в глубоком снегу стоит

да дзенский монах бредёт с икебаной душ.

 

* * *

 

Энциклопедию листающий циклоп.

Воздушные холмы, истёкшие росою.

Растение похожее на сою.

Смятение, вводящее в озноб.

 

Стоишь, куда воткнули, недвижим.

А что тебе ещё такому делать?

Часы в ветвях давно пробили девять.

Циклоп садится завтракать: режим.

 

Всё с огорода. Свежее. А вот

от человеков у него запоры.

Он их не ест – уж лучше помидоры,

хотя, возможно, всё наоборот.

 

Вальсируют кузнечики кругом.

Широкая земля идёт волнами.

И Одиссей за синими холмами

разглаживает речку утюгом.

 

Яффо

 

Бутылка из-под джинна. Дряхлый Яффо.

Скопление крикливых обезьян.

Какой-то фиолетовый изъян

в расползшейся лазури Голиафа

небес, пустивших слюни воронья...

Обломки яхт в околоплодных водах

бухт-рожениц. За стёклами комодов –

хромой дельфин, Урания и я.

Светает. Меркнет. Мол дивится хамству

сердитых волн, взлетающих легко.

Так много окон и невысоко

старухам выпадать из них. По Хармсу.

 

* * *

 

Обворожительно угрюм

и ослепительно спокоен,

перелетев из трона в трюм,

на зависть птицам (далёко им

до столь прекрасного прыжка

над симметричною пучиной)

напоминающий мужчинам

алмазнолицего божка;

инспектор женских ягодиц,

знаток сферического тела,

он словно соткан из ресниц

и одуванчиков, и Дева –

не в смысле плоти – в смысле звёзд –

ему протягивает руки,

и он расстёгивает брюки

и покидает свой помост.

 

* * *

 

Под рапсодию вилок, под звонкие речи ножей,

за накрытым столом с белоснежною скатертью и

благородным фарфором, в орнаменте бледных пажей,

опустились на стулья голубоволосые дни.

 

Что за пунш, и фазаны, и устрицы в нежном меду!

Виртуозные споры о смысле понятия «свет».

И летучие руки... как мягко они упадут

на подушки тумана в серебряной пене карет.

 

Дорогая, я слепну... И новое время стечёт

по широким ступеням, забыв о своих берегах.

И луна удалится, подняв неоплаченный счёт

с одряхлевшего неба, лежащего в жёлтых стогах.

 

Мы поедем с тобою

 

чтоб сияли всю ночь голубые песцы

Осип Мандельштам

 

Мы поедем с тобою на «х» или в «п»,

оттого что мои поезда,

проносясь по ревущей железной тропе,

неизменно стремятся туда.

 

Оттого что иных вариантов, увы,

не предвидится – так-то, мой друг.

Эти рельсы проходят внутри головы

и свиваются в замкнутый круг.

 

И какое там, к чёрту, сиянье песцов,

если комьями липкой грязцы

декорируя окна, хохочут в лицо

перекрывшие путь мертвецы?

 

* * *

 

По закатному небу бредут кучевые волы.

Сядешь с Гофманом кофе... остыл. И внутри холодает,

точно скрипка рыдает и снег засыпает стволы,

вертит синей башкою и сам на ветвях засыпает.

 

Так, наверно, и надо, чтоб холодно, сумрачно чтоб;

чтоб трамвай за окошком, чей номер тройная шестёрка.

И поди разбери – кони блед или кони в пальто

входят в заднюю дверь, прижимаются мордами к стёклам.

 

Вспомнишь детские страхи – приснятся горбун и палач,

кафедральные выси, оскаленный кучер на козлах...

А скрипач всё лабает и брошенный Танечкой мяч

всё скользит и не тонет, настолько Фонтанка промёрзла.

 

* * *

 

Орфей в аду, и на задворках ада

махнёт ему набоковская Ада

в проёме пастернаковских гардин

рукою, если тень имеет руки...

тень гимназистки с голосом старухи:

побаловаться хочешь, господин?

 

и в комнате, где драные обои

он за ночлег расплатится оболом

а может быть, не только за ночлег...

всё будет так, как было на Земле, и

фонарь, аптеку, тёмные аллеи

накроет утром синеватый снег

 

что ж... завернись в поношенную робу

проваливайся в рыхлые сугробы

пока менады в клочья не порвут

в аду, я знаю, тоже есть менады

а музыка... вот музыки не надо

и без неё намучаешься тут

 

 

* * *

 

открывай-ка, дружок, бестолковый словарь

на одной из последних, где ямб и январь

комментарии будут излишни

всё равно что окно растворил, а в окне

то ли медленный снег на дневном полотне

то ли это цветущие вишни

 

в общем, белым по белому начерно вкось

точно шарик теряет несущую ось

и становится беспозвоночным

не удержится бедный, а я не держу

я и сам, между прочим, иду по ножу

сделав ручкой чудовищам блочным

 

я и сам как бы взвешен и найден пустым

вместо ворота – ворон, скворешник – костыль

арлекин с валтасаровской рожей...

 

и летит биополем (замёрзшим, заметь)

на серебряном пони сестра моя Смерть

обволакивать брата порошей

 

Не гадай по руке

 

не гадай по руке, ибо линии смоет вода

в черепном коробке – отсыревшие спички стыда

 

Купидон на посту прижимает к груди АКМ

зубы Кадма растут в челюстях неевклидовых схем

 

а в Троянском коне завелись боевые кроты

и до самых корней пробирает боязнь темноты

 

фокусируешь взгляд, да выходит из фокуса свет

силуэты дриад растворяются в чёрной листве

 

и летишь до утра, простирая стальные персты

то по Лысым горам, то над лентой сухой бересты

 

быстрым небом разлук, провожаемый лаем собак

гастролёр-демиург с самодельною бомбой в зубах

 

* * *

 

я буду ехать в поезде без окон

зажав в кулак увядший женский локон

в огромной шляпе с жёлтыми полями

где дачники сидят под тополями

и курят трубки или что-то вроде

короче, отдыхают на природе

баранье мясо на решётках жарят

напраслиной отсутствующих жалят

 

я буду ехать в головном вагоне

с падучею звездою на погоне

пришитом серебристыми стежками

июньских молний к кителю, мешками

обложенный, вмурованный в забвенье

не задержавшись даже на мгновенье

в том озаренье редкостном, в котором

всё сказанное выше стало б вздором

бравадой наваждением капризом

скольженьем по невидимым карнизам

в компании фантомов или соло

бумажной птицей, бризами несомой

за быстрой тенью поезда без окон

во сне глубоком

 

* * *

этим утром снег коснётся елей

выплеснут садовую со льдом

на бульвар у маленькой молельни

и трамвайной стрелкой купидон

завладеет, может быть

вези нас

по зиме застуженный трамвай

вдоль сугробов, пахнущих бензином

розовые ветки задевай

 

этим утром повторенье станет

мачехой зелёных школяров

кучевые прежде, чем растаять

в небесах станцуют болеро

облака

и солнечного зайца

выведут за шиворот, когда

фонари ослепшие грозятся

перегрызть тугие провода

 

этим утром ватными на ватман

становясь ногами, покачай

головой, из белого серванта

извлекая хрупкую печаль

снова молод, ни на что не годен

пей портвейн в обшарпанном дворе…

 

этим утром я умру в Ашдоде –

городе, где ливни в январе

 

 

назад к списку финалистов

 

Анатолий Лемыш - финалист конкурса 2009 года

 

   3 МАРТА 2003 ГОДА

Третьего дня, третьего месяца, третьего года,
Третьего тысячелетья от Рождества,
Выгляну из окна – какая погода?
Зябко, туманно, и еле душа жива.

В телеэкране бряцают томагавки.
Над Вифлеемом намедни сбита звезда.
Сколько там ангелов на острие булавки?
Столько же, сколько и бесов. Все - суета.

А за стеною, маясь без опохмела,
Пьяный сосед заводит с утра концерт.
Господи, две тыщи лет пролетело!
Где же твой, Боже, как говорят, концепт?

После газеты хочется вымыть руки.
После попсы – схватиться за автомат.
Стоило ли за это идти на муки
Там, в Иудее, две тысячи лет назад?

«Ежели Бога нет, - кричал Карамазов брату, -
То все позволено? Всем и на все на-пле…»
Скушно читать про библейские муки ада
Тем, кто испытал его на земле.

Что же Ты натворил,
Всеведущий и Всевышний,
Видишь, эта толпа гогочет, цепями звеня?
Что нам Твое Рождество,
Ты без надобности, Ты лишний –
Третьего года, третьего месяца, третьего дня.

Чем мы жили вчера? Сегодня уже не вспомнишь.
Но все тревожней гул откуда-то изнутри.
Словно планета звонит в скорую помощь.
Бьются в эфире 03…03…03…

 

 

                            БУДДА

Будда медитирует и принимает облик цветка.
”Стингеры”, пролетая, не мешают ему ничуть.
Мальчики из спецназа ждут сигнала и шашлыка.
Будда видит их третьим глазом
и проникает в суть.

Чакры его открыты и голова ясна.
Он бы мог повернуть ракеты,
но думает: на фига?
Мальчики в камуфляже пятую ночь без сна.
Но без сна и снайперы их врага.

Смуглый парнишка, прячась, пробирается в город Зет.
Крупный план: провода в руках, уходящие в рукава.
”Стингер” словно принюхался, лег на горячий след.
Щелк, кино: марширует дивизия

«Мертвая голова».

Снова щелк: певица, облизав микрофон,
Имитирует страсти с ляжками наголо.
Тень над Эрмитажем: это старый грифон
Вырывается в небо, расправляет крыло.

Щелк.
Лужайка у озера. Лодка скользит в воде.
Щелк.
Какая-то драка, дерганье ног и рук.
Щелк.
Любовная сцена в лагере в Караганде.
Щелк.
Рекламная пауза. Вырубим звук.

Смуглый парнишка с толовой шашкою на груди
Приближается к дискотеке.
Вот-вот он нырнет в толпу.
Господи, отпусти нам грехи наши,
Господи, огради!
Бог медитирует. Он прикрыл
третий свой глаз во лбу.

 

 

                     ВОЛНА

Волна опаловая, волна агатовая,
Слюдой заваливала, на мол накатывая.

К скале заигрывала, притворно-ласковая,
Вуаль муаровую свою споласкивая.

И, на колени к камням запрыгивая,
Как бы в смятении себя разбрызгивала.

Затем, усталая, на миг откатывала -
Волна опаловая, волна агатовая.

Везде раскиданы мазки неистовые:
То малахитовые, то аметистовые,

В рассвет - свинцовые, в закат - рубиновые,
И бирюзово-аквамариновые.

А ночью море аспидно-черное,
В его узоре стекло толченое,

И, гривой пенною пошевеливая,
Лежит Венерою боттичеллиевой.

А по утрам оно золотистое,
И крабы мраморные ползут, посвистывая.

И вновь русалкою шумит патлатою
Волна опаловая, волна агатовая.

Весь океан, берега покусывая,
Лежит, поигрывает своими мускулами.

Еще немного, и впрямь излечится:
От человека, от человечества.

 

 

Этот закат поставлен как мелодрама

Этот закат поставлен, как мелодрама,
Для единого зрителя – для меня.
В горном театре Крыма, среди бедлама
Скал и вершин возникли столбы огня.

Не мелодрама – трагедия! Эпопея!
Облачная гряда подсвечена, как орда
Гуннов или монголов; и, пламенея,
Хищно мерцает над нею одна звезда.

Витязи в белом сталкиваются без звука
В облачной рубке, в клинописи лучей.
И, запусти я в небо стрелу из лука –
Вызову ливень копий и сверк мечей.

Что же сегодня мне предрекают боги?
Славу или забвение? (Смерть – ничто!)
В горном театре Крыма, в пыли дороги,
С ними я равный; и лет мне, поди, за сто!

Но, чем сраженье длительней, тем мрачнее.
Рыцарей белых уже поглощает тьма.
Тлеет костер, и при тихом его огне я
Тихо схожу с ума.

 

 

                                     Раковина Сивилла


Чаячий зов гортанный, черная глубина. Радужные рапаны я доставал со дна. Море бубнило глухо, капли цвели на лбу. Ты подносила к уху тонкую скорлупу. Ты улыбалась странно, словно он пел ля мур - вестник из океана – ведьминский перламутр. Тайный, почти бессильный гул из глубин времен. Влажный, живой, мобильный Вечности телефон. Раковина – Сивилла, раковина – шаман! Дай мне такую силу, чтобы сводить с ума! Чтобы сквозь гул шептались сказы и волшебства,  чтоб для нее вплетались в Вечность мои слова…

                       БУРЯ
.
От наших ног до самого горизонта
Ворочалось то, что именуется Понтом,
Покачивая далекий парус, оно ворчало,
И брызгами обрушивалось на причалы.

А нас с тобой подымала волна иная,
Мы спорили молча, себя и мир проклиная,
Друг друга почти ненавидя, надменно, гордо
Потягивали вино и воротили морды.

А море темнело, и бурею пахло дело.
И ты мне бросила фразу - задеть хотела,
Да чтоб побольнее - и я тебе в тон ответил.
Но шквал налетел, и слова мои вырвал ветер.

Ты бросила фразу другую, еще несносней.
Ты жаждала поединка, разлада, розни,
Ты резала по еще незажившим шрамам.
Да чайки тебя заглушили немолчным гамом.

А ты, распаляясь, хотела сказать такое,
После чего бы не стало у нас покоя,
После чего мы бы вряд ли выжили оба…
Но громом и градом разверзлась небес утроба.

Втянув тебя под навес, за стены и стекла,
Я только спросил: "Родная, ты не промокла?"
А волны катили, сорвавшись со всех катушек,
И небо гремело и целилось в наши души.

Но тихие ритмы джаза, слегка вздыхая,
Нас обволакивали, словно оберегали,
И ты отвернулась: "Возьми мне еще креветок!" -
Как туча, громыхнувшая напоследок.

И успокоилось небо, и море стихло,
И отпустили нас темные воды Стикса,
И снова с тобой сидим мы, почти безмолвны,
На берегу Тавриды, вбирая волны.

              ДЖАЗ В КОКТЕБЕЛЕ
.
………………………..Игорю Бутману
.
Твой саксофон медоточив и рьян,
Он рассыпает комплиманы дамам.
Охальник, пересмешник и смутьян,
Он тискает их музыкой, и в самом

Лихом своем пассаже, на лету,
С девиц срывает юбочки и топы.
И мир летит к чертям в твою дуду,
Под пряные, дурманные синкопы!

Вся околесица фиоритур
Приправлена шаманством и свободой.
Мы в предвкушенье стрел твоих, Амур,
И замираем в ожиданье коды.

И чудится, что выплывает тень
Из домика невдалеке у сцены.
Я верю, ей по нраву дребедень,
Где звук и страсть легки и самоценны.

И тут вступают гулкие басы,
Кровь кипятя и раны растравляя.
И в целом мире никакой попсы
Не может быть, покуда есть такая

Всезнающая музыка; и путь
С ней прост и ясен, и почти нестрашен.
И тем, кому открылась эта суть,
С волошинской мансарды кто-то машет.

 

               Письмо в Тбилиси
                поэту и переводчику Вано Казбеги

Шалом и гамарджоба, брат Вано!
Давненько мы с тобой вдвоем не пели!
Пройтись бы нам под доброе вино
По древнему проспекту Руставели!

По улочкам, похожим на Подол,
Подняться до Мтацминды

или Мцхеты,
В подвальчике найти укромный стол,
Где собрались джигиты

и поэты;

Чтоб пир общения неспешно тек,
За гурджаани или кахетинским;
Я б твой грузинский, и не зная, сек, -
Как ты мой русский с ноткой украинской;

Как некогда, до утренней луны
Переводить стихи твои, батоно...
Но мы кордоном разъединены,
Упавшим, как чума, на оба дома.

Теперь у вас в Тбилиси холода,
Зализывает Грузия пожары,
И я с тоскою вижу иногда,
Как нашу дружбу с двух сторон прижали.

А помнишь, мы ползли четыре дня
В единой связке по отвесам Ушбы?
Теперь ты "независим" от меня,
Я - от тебя, и оба мы - от дружбы.

В единой связке брали мы Парнас,
А спорили - так, право, без угара.
Теперь являют Грузию у нас
Лишь цепкие властители базара.

И надо тихо одолеть беду,
Висящую над нашим общим домом...
Давай я вновь тебя пе-ре-ве-ду -
Над нищетою душ и над раздором!

………………………………… 1995

 

НЕЛЬЗЯ БЕЗНАКАЗАННО В КИЕВЕ ЖИТЬ

Нет, это болото не растормошить,
Под свист молодецкий.
«Нельзя безнаказанно в Киеве жить!» –
Воскликнул Жванецкий.

Провинция с пафосом. Мертвая зыбь.
Холопья закваска.
Весь жемчуг души перед нею рассыпь –
Лишь глянет с опаской.

Эх, думал, свалить бы отсюда, и прах
Стряхнуть – и осанна!
«Нельзя без-на-ка-зан-но…» – знал ведь, дурак,
До мудрого Жвана!

Все медлил, вбирая его колдовство,
Травим и врачуем.
Отныне я порчен, я мечен его
Ночным поцелуем.

Пиликай любовь или в башню запрись,
Взлетай в грозовые –
Тебе никуда не сбежать, не спастись
От города-Вия!

Он тянет, как в омут, он манит грешно
Подольскою кручей.
«Нельзя безнаказанно в Киеве…» Но -
А где есть – получше?


                            Музыка руин

 

Музыка этих руин - не Чайковский, скорее Бетховен:

Грохот разрухи с бороздки срывает иглу.

Ржавый кирпич нараспашку, и гроздья торчащих фиговин -

Додекафония, что ли? –

и скрежет гвоздя по стеклу.

 

Тут был диван - я читаю по непокореженным доскам

Пола - и грешные тайны ревниво хранил потолок.

Рухнули рыхлые балки, и словно написаны Босхом

Эти развалы известки,

обноски и сбитый порог.

 

Здесь почивала гармония, и на обрывках обоев

Отсветы лампы настольной еще не успели остыть.

Воет печная труба, как собака, в нутро мировое -

Шнитке, пожалуй! –

и в окнах повыломаны кресты.

 

Господи! Что ж это деется!

Чья это музыка свищет,

В каждой щели затевая свою продувную игру?

Ах, как хотелось надеяться!

Только голодная рыщет

Крыса, последние крохи в свою подбирая нору...

 

 

 

назад к списку финалистов

 

Ольга Дернова - финалист конкурса 2009 года

 

я-трамвай

 

Трамвай, сорвавшийся щукой

с крючка у Гидропроекта,

врывается в лес, где чутко

застыла каждая ветка.

Здесь рельсы слегка покаты,

а олово листьев ковко.

Но спутывает все карты

внезапная остановка.

 

В стекло изумлённо вперясь,

двойными глядишь очами:

широкая яма - перед,

бездонная - за плечами.

И, чувствуя кузов рыжий,

смакуя звонок в гортани,

спиной подпираешь крышу,

латаешь борта локтями.

 

О, сколько во мне рабочих,

и света, и слов, и смеха.

Пути моего клубочек

разматывается смело.

Сейчас побегу по рельсам,

дрожа над собой, как скаред.

И ночь разверну над лесом.

Пускай она намокает.

 

рыночная баллада

 

В дни беспечной любви и свободы

мы в трамвае неслись по прямой

под лесные волшебные своды,

побелённые ранней зимой.

 

Тем любезна зима городская,

что на диво нежна и мягка,

и зарёй припорошена с краю,

будто крошкой цветного мелка.

 

Полный кур, замороженных рыбок,

помидорами брошенный в жар,

не желал расставания рынок

и подолгу за нами бежал.

 

Он теснился у грязных обочин,

переулок почти перекрыв.

Но, мечтая о встрече не очень,

мы легко уходили в отрыв.

 

Пахло женщиной. Пахло мужчиной.

И напрасно с настроя сбивал

этот цепкий, старушечий, чинный,

этот мелкооптовый развал.

 

Но (спасибо колбасам и курам,

и креветкам, смотрящим в упор!)

так романтикой был он обкурен,

что зараза жива до сих пор.

 

Символично цена на картоне

превращается в сорванный куш.

И любовь горячее на фоне

мокрых яблок и розовых туш.

 

*   *   *

Когда сирени мрак полуподвальный

колышется в окне,

сим электрический и хам трамвайный

являются ко мне.

Они ломают ножки табурета,

ложатся на кровать.

И заставляют кукольное лето

плясать и напевать.

Из-за того, что город загазован,

не влагой и цветами, не озоном,

а только гарью пахнет наша стрит.

 

Но хам пускает трели по газонам.

А сим - тихонечко искрит.

 

человек-невидимка

 

Летняя ночь. Витрина темна, и в ней -

отблеск летучих фар, променад огней.

Поздний алкаш сочувствует участи манекена.

Ночью газетам велено помолчать.

И, насадив киоск на крючок безмена,

ветер качает пальцем "Союзпечать"

у магазина "Смена".

 

Зверь городской, троллейбус, с искрами на рогах,

бок о бок с трамваем. Рядышком, в двух шагах,

если рискнуть собой и сойти с проспекта, -

адова темень, сомкнутая листва.

Пахнут макулатурой старческие слова,

душные, словно шкура слона или даже льва.

Песенка спета.

 

Но чем темнее асфальт, тем краска на нём белей,

выпуклые следы бегут в глубину аллей,

весело шаг печатает невидимка.

Это Орфей, добившийся своего,

точный маршрут прокладывает для скво,

не щадя ботинка.

 

попутчик

 

                                   А. Б.

...И вот я вижу сон - один из тех, липучих,

стоящих над душой:

мы едем на курорт, и есть у нас попутчик.

Как водится - чужой.

Он тих, заговоришь - ответит односложно,

косится за стекло.

Устроились легко, с удобствами. И можно

сказать, что повезло.

Вот поезд полетел. И берег речки, илист,

скрывается в окне.

Стоять за кипятком - тоска! Разговорились.

И он приятен мне.

 

Здесь трудно объяснить, но он моей породы,

как будто у Творца одни и те же роды

два раза учтены (проклятый копипаст!).

И мы за болтовнёй съедаем бутерброды:

его и наш запас.

Сосед слегка смущён; он что-нибудь закажет.

Он выбегает вон.

А ты сидишь в углу, осваивая гаджет,

и злобствуешь, пардон.

Ты пробуешь на мне ужимки Кудеяра,

угрюм и нелюдим, как древний монолит.

И что тебя во мне приятно удивляло, -

сегодня просто злит.

 

Опомнись, говорю, не задирай мне планку,

лежачего не бьют, какой же это бой.

Попутчик - тоже я, но только наизнанку.

Мы здесь, перед тобой.

Но ты опять молчишь. С размытого ландшафта

соскальзывает глаз.

И всё это - не сон, а истинная правда,

и вся она - о нас.

Мы сходим в темноте с колеблющихся рельсов,

всегда - по одному, на сколько ни дели.

И море-окиян под сеточкой порезов,

призывно шелестя, колышется вдали...

 

ремарка по поводу моря

 

С овечьего ли выгона, из пышного ли дворца, - 

куда бы меня ни вывела рука моего Творца;

и радостью или горем мои обрызганы дни, -

всё завершается морем, а чем-то другим - ни-ни.

 

Какая, по сути, разница, где ляжем, где поедим?

Вся жизнь под конец стирается, и как хорошо, что им.

Пунцовым и аметистовым, как тонущий в нём закат.

Пространством его неистовым, не прячущимся под кат.

 

Я видела Прибалтийское и с Чёрным была на ты,

и память об этом тискала, как фантики от "Мечты".

И в черепе распиленном я оттиск его храню.

 

Ловила я море спиннингом, гнала его в западню;

у ангела в жилконторе просила взамен овса...

Но ангел ответил: "Море? Получишь потом, овца!"

 

И вот я хожу опасливо и мысленно жду, когда

Всевышний прикажет: "Фас её, солёная вода!"

И ввергнет меня в безделье (сама - воплощённый труд),

последняя богадельня, в которой меня запрут.

 

*   *   *

Наше время давно в ремонте, избавление в молотке.

Обмелело земное море,

меньше света на горизонте.

Пахнет косточками в лимоне и чаинками в кипятке.

 

Отшумело родное море, и осклизлое видно дно.

Пойте люстре мементо мори

и оконные рамы мойте.

Наше время давно в ремонте, а другого нам не дано.

 

Здесь откроют спортзал, кофейню, парикмахерскую и спа.

Чтобы ветер, подобно фену,

разлохматил литую пену

и приклеивалась к портфелю чешуя или скорлупа.

 

*   *   *

Твоя голова - что лампочка Ильича:

едва очнёшься - вспыхнешь наверняка,

небрежно сумерки стряхивая с плеча,

как прах сожжённого мотылька.

 

Но чтобы ночь обогреть и город пустить в галоп,

в одной голове ещё мало свеч.

И. стало быть, надо больше других голов -

в гирлянду сшить и к Рождеству поджечь.

 

Да разве ты хочешь, чтобы, как много зим

назад, не стало сыра, вина, сигар,

и свет погас, и каждый себе гайдзин,

и город пал/секам?

 

*   *   *

Три времени: листьев, снега и невпопада.

Три волоса: серый, белый и золотой.

К четвёртому притрагиваться не надо.

Сказали - стой.

Ещё в неубитых мы числимся пехотинцах,

за нами холмы плечисты и лес рукаст.

И ясно горит в глазах, словарях и птицах -

любовный порох,

древесный уголь,

болотный газ.

 

*   *   *

корнями за сердце однокоренные слова

дремучая чаща где эхом созвучия спорны

стволы подсекаешь

и пряди сдуваешь со лба

не трогая корни

 

нет слов без корней кроме стаи летучих частиц

да клятвы молчанья но клятве своя колокольня

а тут у меня

черепки оперение птиц

 

и кольца и комья

 

назад к списку финалистов

 

Дмитрий Румянцев (из Омска) - финалист конкурса 2009 года

 

Ностальгия   

 

 

   Вспоминая пустой

особняк на Морской,

рысаков

и густой от цветения садик…

Вот он – выцветший задник,

России настой:

из бурьяна, тоски, из бастующих фабрик.

…Ночь. В. Сиринъ выходит курить. За оградой

предвоенный Берлин – как парад войсковой.

 

Звезды падают с неба, как будто сирень     

осыпается в окна с щемящим шуршаньем.

Облака, страшноватые как дирижабли,

все бегут. И на улицу что ни надень,

выйдет плохо.

И сразу на двух полушарьях

начинается день. 

 

На других берегах, в переплетах иных

Маша. Машенька. Трижды засвечена пленка.

Пелена обнимает ее и барчонка,

двор, калитку и бабочек легких, мучных.

Что там делали вместе?

А дальше – потоп.

Дым. И взят Перекоп.

 

Уезжая из рая, уехать – куда?

Всюду память отравит блаженство Адама.                                             

Над Невою цыганка на даму гадала

о грядущем. А мимо бежала вода.

…В. Набоков. Лолита. Глядит Новый свет

сквозь пустой кабинет…

                                                                                                                      

 

Сад юннатов   

 

 

Собирались. Сбегали с уроков. Шли в стужу, во мрак,

выгнув прутья ограды. И месяц над садом юннатов,

освещая осеннюю злость, золотил буерак,

где стояли, курили. Где взрослости зоркий анатом,                                                                   

 

страх, испытывал каждого. Ну? Кулаком и коленом,

и свинчаткой под дых, и разбитым до ссадин лицом.

Кость срастется, синяк заживет. Каково в перемены             

под ухмылкой друзей-пересмешников слыть гордецом?                                                    

                                                                                                                                                                  

Здесь задачки решались путем перебранок. А в вере

упражнялись до хрипа, до склоки, до первых кровей.

Но металась сова, и лисица кричала в вольере.

И казалось, что жжет на разбитых губах – солоней.

 

И хотелось вот так простоять, улыбаясь паскудно,

никуда не идти, если звезды ползут по скуле,

если здесь, за решеткою сада, глазеешь, как Бруно,                             

в обжигающий космос: в глазницы печальных зверей.                                                                            

                                                                                                                    

                                                                                                                                   

Зоосад                                      

 

Свалялась шерсть.

Бьет в ноздри запах страха.

И злая, некрасивая лиса

слоняется, пытается кусать

остатки пуха и пера, и праха.

А я стою, не отвожу лица,

но за рукав призывно тянет кроха,

и говорит мне: - Папа, что – ей плохо?

 

Попробуй тут смолчать. Соврать. Уйти.

Заметит все. А вертится, как угорь.

Я сам ребенком загнан в темный угол:

"Ослабь немного хватку. Отпусти!"

Нет, смотрит испытующе, молчит.

И на затылке хохолок торчит.

 

Привет, старуха-совесть! Что еще                                     

                                предъявишь мне?

В мой взрослый мир и космос

ты, маленький, являешься с вопросом.                          

Я не прощен. И лис не отомщен.

И то, что в нас доселе было – злобу

вдруг на себя направили мы оба. 

 

И я, и лис затравленный, тебе

что интересней?..

                  Смрад и визг металла –

вот зоосад. Но, чу: звезда упала?

В грудную клетку? Мне не по себе!

Там зверь: там страсть, там страх.

                                  И страха кроме,

что ж ты осветишь,

если сын – детеныш?!                                                                                                                                                      

  

 

 

 

 

                                                                                                                

Исход 

                     

Воробьиное царство, какого тебе языка?

В раннем детстве я, кажется, помнил твои очертанья.

Там, за лужей, за маленьким морем с огромным названьем

с трансформаторной будкой внутри ты стоишь на века.

 

Это там начинались легенды о жизни отцов

с очистительной жертвы: тетрадки в кровавых чернилах

на костре подле школы, с беседы о Южных Курилах,

с сигареты взатяг под присмотром вихрастых жрецов.

 

«Это – Бог», – говорил, – «это – Черт, это – Друг, это – Враг»,

объявляя войну, но неловко сжимая кулак.

 

Становилось темней. Незаметно куда-то ушли

незнакомцы, друзья, Александр, Филипп и Гельвеций.

Мертвый голубь, проколотый велосипедною спицей,

о тебе мы грустили, когда за сараем нашли.

 

О другом мы мечтали, когда засыпали в гостях,

и приют незнакомый мерещился: Книгой, Дорогой.

Только самый счастливый вернулся статьей каталога,

а иные бесследно исчезли на мглистых путях.

 

Это Бог говорил, притворялся, ревел, предвкушал.

Я оттуда ушел. Я уже никуда не пришел.

Воробьиное царство не тронуто – и хорошо…                                                                                                                   

                                                                                                                                                                             

На рынке

 

Кедровый орех, да брусника, да клюква. Один

в торговом ряду он торчит под тулупом: чернявый,

огромный мужик. Как толстовский Платон Каратаев –

стихийный мудрец… и таежник, что ездил в Харбин,

кто знает, как ставить силки, как крошится хитин,

повадки синиц, трясогузок, лисиц, горностаев.  

 

Он дышит, как зверь. Он косматую лапу сует

тому, кто приблизится темную ягоду выбрать.

Он здесь, как в воде взбаламученной хищная выдра.

Горазд торговаться. И любит вымысливать счет

минутам тягучим, большим. И когда подопьет

не знает наверно никто, что из этого выйдет.

 

Трудяга, честняга, хитрюга. Похож на лису

оскалом. С рогатиной молча идет на медведя.

Вот он-то и держит качнувшийся мир на весу

на зависть пришедшим в движенье народам, соседям.

…Вот он отстоит в полуночном соборе молебен,

и двинется в глушь, восвояси, как будто к Христу

за пазуху:

в оттепель – посуху…

                                                                                        

***

 

Не океан вокруг, и я – не Одиссей…

Но редкий тополь не скрипит, как мачта.

Но резкий шквал не сгонит с высоты                                 

команду воробьев. Моя Одесса,

моя Итака – парка карусель,

где сын в летящей лодочке маячит,

и много повзрослевшим возвратится

туда, где ждешь его, чужая, ты.

 

Все сожжено. А раньше было – трое

счастливых мореходов. Прялись тучи

и расплетались, чтоб палило солнце,

сходя ожогом с рук. Песочный жмых

рассказывал, как время камни моет,

как много кораблей ушло за счастьем…

Я – остров. Ты, и сын, и вечер – остров,

к которому пристанет твой жених.                                             

 

Все возвратилось? Ты теперь со мною,

и сын. Но карусель пустили звезды

вверху. И паруса снимают в парке

ветра с дождем. И лодки днищем вверх

у озера лежат. И нет Одессы

в моей стране, и в мире нет Итаки.

Когда-то здесь, чтоб встретиться губами,

я сбил фонарь. Он и сегодня – слеп.

 

      

***

 

Вот август, ночь. Отговорил сверчок

за дачами, за рельсами железки.

Но ходит вверх ногами паучок

по потолку, по рыхлой занавеске.

И ветер, заблудившись в перелеске,

следит звезды обугленный значок.

 

Сижу один под лампочкой слепой,

гляжу в окно – на черную фанеру

вселенной… В этой комнате пустой

я пустоту миров беру на веру.

Но мир, который кончился за дверью,

влетает в раму бабочкой ночной.

 

И разум раздвигает рубежи:

за кругом света лампочки ледащей

есть птицам не доставшаяся жизнь,

есть место для мечты о настоящей

судьбе, свободе…

Сентябрь

 

В лужах – небо и грязь,

в небе – лужи и тлен.

Голова моя ищет чужой красоты

сладострастную тень,

сумасбродную связь.

Паутинками, осень, осины густы.  

 

Низко кружит журавль,

зябко носит Борей                                                                

запах прелых костров и желание жить.                   

В море дружных дождей                                                                                                                                 

день – ахейский корабль.

Боров Борька в канаве, как Гектор, лежит.

 

А скирда объясняется звездам в любви,

и в соломе шевелится мокрая страсть.

И Елена, и Ева, и ты, и Лилит

над ужами в траве не утратили власть.

 

Но разрезан лопатой червяк дождевой,

или это беда за душою пришла…

Паутинка из клетки такой золотой

улетела, и тонко дрожит в камышах…           

 

И троянская кляча

до дальних осин

по грязи, как по маслу, увозит меня.

И сапог в этой кашице

корни пустил,

и в затылке – ветров пятерня…

 

Гроза над садом

 

Дождь в созвездии Рыб.

Я созвездиям – раб?

Плоть и тайну дыханья припомнили жабры

эмбриона (кем был).

Коломбину судьбы

тянет нитью воды

в сад, где охают жабы.

 

Арлекин? Либертин? –

но под небом – один,

как Отец.            

Как Ловец,

жизнь назвавший – женою.

В боль, в вертеп – в дель арте

на картонном кресте   

тряпка, кукла на ниточках, рвусь

по живому.

 

Летний гром – шестикрыл.

Тот верховный Шекспир

запустил во мне лимфу и разум скорбящий?

Чтобы мучился, жил,

чтоб в сплетении жил

кровь, горчащая смыслом, молила о чаше.         

 

Чтоб чернильница эта пустела, чтоб чаще…                              

чтоб по капле – выдавливал    

рабство чернил.

 

***

 

Порхает синица: опустится – в небо уйдет.

И где помещается воля? Крыло, оперенье,

немного тепла – вот и все. Но какое терпенье!

И сколько труда прилагает небесный народ:

здесь – пекло, там – холод, порывистый ветер и град.

Нельзя зазеваться, нельзя оглянуться назад.

Нерайская птичка: чуть вправо, чуть влево – и ад!

 

Здесь – пропасть, там – пасть. Но откуда берется тогда

свечение ровного пламени в каждой пичуге?

Ведь это они, залетав во дворцы и лачуги,

твердили о том, что Небесные есть Города.

Откроется звездная бездна. И будет незрим,                                                             

другим измерением задан, Иерусалим.

 

Чуть теплится свечка-синичка в горячей ладони.                                                               

Рябиновый куст разгорается, неопалим.

 

 

назад к списку финалистов

 

Сергей Фаттахов - финалист конкурса 2009 года

 

***

 

Природа ни умом, ни красотой

Не обошла. Не поскупилась даже.

Любить бы эту женщину за то,

Что вместе с нею никогда не ляжешь.

 

Вот ты живёшь, а счастья – нет и нет.

А быть должно. Копаешь глубже, ищешь.

Любить бы эту женщину за свет.

А остальных – за воду, газ и пищу.

 

Без цели, без надежды на успех,

Слезливых писем, монологов матом

Любить бы эту женщину за всех,

Кого любил, но потерял когда-то.

 

Но воля собирается в кулак.

Ведь ты – кремень! Не размазня. Не студень!

Любить бы эту женщину «за так».

За то, что просто есть она. И будет.

 

За то, что очень нежная в душе,

Под слоем слов и жизненного лака.

Но снова, закусив губу, в атаку

Стремится на последнем рубеже.

 

За волю к повседневному труду –

Из соевой судьбы лепить конфету.

Любить бы и любить её за это.

А любишь – за сплошную ерунду.

 

***

не прощаться

 

Под сонный разговор, теряя нить,
Разглядывать прохожих и курить

За столиком из тусклого металла.
Следить, как утекают пузырьки,
Рассматривая линии руки

Сквозь призму запотевшего бокала.


Смакуя чьи-то строки по слогам

Разгуливать по невским берегам,
Вдыхая запах тины и бензина.
И лучшего приюта не найдя

Укрыться от июльского дождя

За красочной витриной магазина.

И здесь, по эту сторону витрин

Вдруг жизнь свою увидеть изнутри

За пеленою водного тумана.
Из сотен или даже тысяч книг
Она предстанет в этот самый миг
Страницами дешёвого романа.

Домысливать привычно новый том,
Мечтать о чём-то мелком и простом,
Не думать ни о Боге, ни о счастье,
Шагая по умытой мостовой…

И никогда не встретиться с тобой.
А значит, никогда и не прощаться.

 

 

***

 

Так часто сон теряют и покой.

Считать чужое, экономить крошки.

Отмеривать дрожащею рукой

Любовь и нежность в день – по чайной ложке.

И времени скользящего песок.

От смерти находясь на волосок.

 

Ты можешь умереть в любой момент.

Возможности найдутся очень просто.

И нет тебя – а стало быть, и нет

Карьерного и личностного роста.

Недвижимых богатств, мобильных сот.

И некогда достигнутых высот.

 

Так часто стыд теряют и лицо.

На краткосрочность жизни уповая

С заранее придуманным концом.

И на чужом конце в ворота рая

Мечтают въехать, словно цезарь в Рим.

И бог привычно потакает им.

 

Не потому ли мир сошёл с ума,

Что мы ему позволили свихнуться,

Вскрывая зла и желчи закрома?

Продукт из генов и ночных поллюций.

Теперь так модно, глядя свысока,

Ссылаться на изъяны ДНК.

 

 

***

орфографическое

 

Так и шагай, жуя пресловутый "орбит".
И вспоминай её как вчерашний сон.
В осени есть пять капель дежурной скорби.
Всё остальное - только плохой сезон.

Просто игра. Сюжетная. Ролевая.
Не замечай в потоке дурных вестей,
Что и пейзаж за окнами оживляет
Только её присутствие на холсте,

Греет. И длит ненужные проволочки,
Что и тебя травмируют, и её...
Скоро зима придёт и расставит точки
Все до одной над нашими "i" и "ё".

Близость её имеет свои приметы.
Видишь, находят пристани корабли.
Видишь, горят осколки моей кометы
В каждом небесном слое твоей земли.

 

 

***

седьмое ноября

 

Мир переменчив, мутен словно связь

Причин и следствий, словно штаммы гриппа

Грядущего. А я живу то злясь,

То [иногда] судьбу благодаря.

С утра мороз, но снег ещё не выпал.

И, как тогда, седьмое ноября.

 

Прошло шесть лет. В бессилии, в борьбе

За яркий луч, за сливочные пенки.

Я ничего не помню о тебе.

А что я помню? Стол, диван, окно,

Карниз. Портрет Ахматовой на стенке.

И брошенное в угол кимоно.

 

Увы, судьба была предрешена.

Ты вышла замуж. Правда, лишь недавно.

Но я случайно видел из окна:

Ты в белом платье. Гости, суета.

Наверное, я был убит, раздавлен,

Не помню. Я не помню ни черта.

 

Причин и следствий муторную связь –

Узнаешь всё однажды без утайки

В конце пути. Но жизнь оборвалась.

Опять ноябрь. На городе налёт

Тоски и сна. Над бухтой вьются чайки

И падают, пикируя, на лёд.

 

 

 

 

 

***

 

Меня любила женщина одна.

В какой-то миг устала и она.

Должно быть, накопилось, наболело.

Теперь прошло. Да и не в этом дело.

 

Любил, я помню, женщину одну.

Как девочку. Как маму. Как страну.

Кино с непредсказуемым сюжетом.

Но кончилось. Да я и не об этом.

 

Храня покой и плюшевый уют

Астрологи и родственники врут.

Пытаясь тщетно память изничтожить

И я себя обманываю тоже.

 

Что настают иные времена.

Что любит меня женщина одна.

Без выгоды, без цели, без подлога.

И на тебя похожая немного.

 

 

мельницы

 

У природы кончаются листья

Так же скоро, как нынче слова

У меня. И неслышно, по-лисьи,
Подступает зима. Жернова


Зимних дней перемелют печали,
Без остатка в труху изотрут.
Упадёшь, начинаешь сначала –
Лишний труд.


А бывает, выходишь из дома

И привычно уже сознаёшь –
Удивительно много знакомых,
Для которых понятная ложь


Заготовлена в срок. Так и рвётся

С языка соскочить поскорей
Удивительно: люди – колодцы,
Плюй да лей

 

На всеядные мельницы воду
Поэтической дури и лжи.
Да, бывает, стасуешь колоду,
Что повыпало – с тем и дружи.


Не прибудет тебя, не убудет

На житейском таком вираже.
Слишком рано кончаются люди.
Я – уже.

 

яблоко раздора

 

Полночный "борт" стихает вдалеке.

Проносит мимо пассажиров "скорый"...

В твоём до боли сжатом кулаке

Надкушенное яблоко раздора.

 

В кармане фляжка. Некуда спешить.

В дыре окна - рождественские свечи.

А в каждом уголке пустой души

Живёт она, и занавесить нечем.

 

 

на северо-востоке

 

И новый год, и ты - в параличе

Салата оливье и караоке.

Чужая, не гасимая ничем,

Горит звезда на северо-востоке.

 

Восторг детей, терпение собак

Негулянных, спонтанные салюты.

Всё так же потрошат помойный бак

Бомжи, не замечая холод лютый.

 

Лежит мужик, и кто его поймёт -

Избили или просто вышло боком?

А на душе - зима и гололёд.

Прильнёшь и поскользнёшься ненароком.

 

А на душе - такая мишура,

Волшебник нервно курит для порядка.

И всё это ненужное вчера

Расходится - три штуки на десятку.

 

Размаешься и глянешь за окно -

Всё остаётся в тонусе и в силе.

Зима пришла крутить своё кино.

Хоть мы её об этом не просили.

 

Мы иногда [в сознании вполне]

Непразднично и трезво одиноки...

Мерцает и подмигивает мне

Твоя звезда на северо-востоке.

 

***

 

Сколько зим пройдёт, сколько лет.

Бросит ищущий. И обрящет

Тот давно позабытый свет

В неулыбчивом настоящем

 

Где-то в самом конце пути,

Где до Бога – одна дорога.

Ты свети для меня, свети.

Я боюсь темноты немного.

 

 

назад к списку финалистов

 

Инна Ярославцева - финалист конкурса 2009 года

 

Завернись в эту повесть

Завернись в эту повесть, как в старую рыжую шаль,
Где чужая любовь согревает в сюжетных узорах
От гостиницы зябкой, перонной тоски в коридорах –
Сзади страшная даль, впереди непонятная даль.

Между жизнью и жизнью – чистилище, пристань, транзит -
Два листочка судьбы, неумело прихваченных скрепкой....
От мигающей вывески ночью на стенах подсветка,
Батареи плюются, и в щель из-под двери сквозит.

Завернись в эту повесть – на час оторвись от забот,
От нелепого крика внутри, от бездомного воя.
Со знакомых страниц собирая по крохе покоя,
Представляя, что все устоится и время пройдет.

Не тогда ли в гостинице, слушая в трубке пунктир
Ты себе обещала, что город ответит за это -
И за грубость портье, и за черствую тяжесть багета,
За нехватку бумаг, доказательств, печатей, квартир.

Пережившим любовь не к лицу разговоры о злом -
Эта старая сказка привычно ложится на плечи,
Как уютно текут обороты обыденной речи,
Как нам дан в утешение дар не жалеть о былом.

 

Магистр

 

В сраженьях за умы выигрывает тот,

на стороне кого оказывалось время.

Но что тебе умы, любезнейший Фагот -

кто с вечностью знаком, не ведает забот,

кому покорено поверженное племя.

В сражениях за знак выигрывает смех.

В сражениях любви выигрывает боль.

Московских воробьев привычная юдоль –

опасливо клевать рассыпанное просо.

А мы уйдем наверх дорожкой лунных вех –

подалее от жертв квартирного вопроса.

 

Они продолжат ложь, а мы продолжим спор.

Над каждым фонарем во тьме роятся тени.

Но рельсы на снегу прочертит «кохинор»,

и близится разрыв в цепочке поколений.

Всплывает новый день из моря вечной тьмы.

Чугунные орлы срываются с ограды.

И утро настает, и дворники не рады.

И мы с тобой спешим к сраженьям за умы.

 

Там где небо буравит...

Там где небо буравит силуэт на Крови,
Даже смерть не заставит говорить о любви.
По двойному тарифу отпускают вину
До царапины к грифу прижимая струну.
Где каналы, как вены, через город насквозь,
Где друзья неизменны и намеренно врозь,
Где телами и известью заполняются рвы,
С каждым днем,
с каждой низостью,
с каждым всхлипом Невы. 

 

Поколение

 

Когда бы не  лавина,  мы бы вновь

Увиделись – на кухне незнакомой,

Еще московской, но уже беспечной,

Где кафель итальянский, мрамор вечный,

И холодильник вин - конечно, «Бош» -

С температурой правильной для новой

Коллекции французких каберне.

(Ведь истина, по-прежнему, в вине).

 

И сын, светлоголов и невредим,

Спокойно дремлет в детской образцовой

И на тебя наивного похож.

 

Сравнили бы проблемы с персоналом

На двух столь непохожих берегах,

Порадовавшись, точно, друг за друга.

С идеями беда,  с талантом туго,

Но тьма иголок в блещущих стогах.

Пройдя чужие руки черным налом

Загадочные ярмарки досуга,

Пусть без любови -  но никак без веры.

 

Я, наконец, призналась бы тебе,

Как это было трудно – восходить

К вершине новой, обдирая локти

О каменные грани той культуры.

На языке чужом – ни слов, но жестов,

Других понятий, и других привычек.

Как незаметно в камерной борьбе

Отращиваешь мускулы и когти.

Субботы коротки и будни буры.

И выпили бы снова каберне –

за радости общений без кавычек.

 

И ты бы рассказал – привычный тренд –

Как квантовую физику похерив

Штудировал налоговое право.

Курс доллара и выходки рубля -

Все то, что много проще издаля

И лучше в переводе, в детективе...

Когда под сорок, на семейной ниве

Дела важней, чем прочие дела.

 

А впрочем, лишь история права,

Сторонний наблюдатель скажет «браво»,

Что постоянной Планка  плюс одно

Смешное поколение потери.

Не разглядеть, как в узком свете двери

Усталой кухни высохнет пятно.

 

Под пряный вкус холодного вина

Истории таможенного права,

И за окном уже бледнеет Вега...

 

Мне снится иногда, что та волна

Смертельного, безудержного снега

Вас обошла   на десять метров справа.

 

 

Икар

1.

воробьиная удача за карнизом синева

если крылья не расправить – то не повод не шагнуть

путь идет, игра к раздаче

может было бы иначе

день рассыпан и растрачен, воском склеены слова.

 

через ровные полоски черепичной рыжей кровли

через тонкую полоску водостока через страх

мир застыл над краем крыши птицелову не до ловли

по одной погаснут звезды в наших встречных поездах.

 

2.

Так и носишь как вериги нерасправленные крылья,

Нераскрашенные перья, тонких косточек основу.

Слишко долго все готово- слишком тянется бессилье.

 

Говорилось в старой книге про известное поверье:

Можно вырваться из ритма

Из болезненного ритма

На закате встать у края, чтобы тень от обелиска

В холод сумерек вела.

 

Тает воск, лицо сгорает,

В круге солнечного диска

Два расправленных крыла.

Дорога

 

Все мои дороги приводят в Рим, так что что там думать, чертя дорогу.

То ли спим в седле, то ли так – парим, над простором мутным, поближе к богу.

Только бог не с нами, ему без нас надоели просьбы, молитвы, стоны.

Он играет в камешки пестрых фраз, для него алмаз не дороже страз –

но его перевозчики все  - Хароны.

Говорят, в провинциях зреет бунт, говорят, сенаторы ждут измены...

под копытом гравий, да твердый грунт, впереди столицы крутые стены.

Мы еще не скоро поговорим, без оглядки за спину или полог –

не богат прощением вечный Рим, от того и путь из колоний долог. 

Прихлебнуть из фляги, присесть в тени, за стеной оливы, направо - горы.

Этот камень видел такие дни, что впиталась кровь в голубые поры.

Человек не камень, впитать силен только то, что выдержать может око.

И теперь одно от таких времен, что краснеют ягоды прежде срока.

Говорят, Везувий от пепла бел, говорят, в Панонии сохнут реки,

говорят, кресты вдоль дорог – и мел, засыпать глазницам пустые веки. 

То ли год таков, то ли просто стар становлюсь – и пора разводить оливы... 

Впереди тяжелый дорожный жар, лошадиный топот неторопливый.

 

 

 

belle époque

 

Весь страшный век ложится в эпилог
К прекрасному мгновенью belle époque.

И город переулочным кроссвордом
Закручен в романтический сюжет,
От прачкой накрахмаленных манжет,
И до конца с сараевским аккордом,
И с грифелем тупым в карандаше,
До пальцев стертом в зябнущем окопе.
И с призраком, бредущим по Европе.

Пусть мирных дней уже наперечет,
Но май еще не знает – и струится,
И строится восточная столица,
И скрипочка по лестницам течет.
И выгиб лестниц – певчий, лебединый,
Шумит бульвар за окнами гостиной,
И платья непривычно коротки.
Там истин, непреложных и нетленных,
И судеб непролитых, предвоенных
Чугунные, литые завитки.

 

Л.Б.

- 1-

У тебя в это лето жара, и асфальт дрожит

на Садовом кольце за углом сквозь густое марево.

У тебя в это лето опять накопилось лжи

На полночный треп над кофейным тяжелым варевом,

У тебя под балконом шумят тополя – в разлив,

Тот спокойный, зеленый шум над московским двориком.

У тебя в это лето за шкафом пылится  гриф

И над шеей висит июль молодым топориком.

У тебя в это лето опять – то притон, то скит,

То глухой засов, то лицо в ширину экрана...

Я бы слушала вновь -  но будильник уже звенит

По другую, счастливую сторону океана.

 

- 2-

Как на ветке дубовой утка, да в ней яйцо,
Да в яйце игла, да кощеева смерть в игле...

Я сняла на пороге палаты твое кольцо.
Говорят, что в последний миг на парад алле
Появляются все, с кем увиделся на земле.

- В семь часов восемнадцать минут, – произнес хирург,
Зафиксировав смерть. И арены гончарный круг
Разгоняется в лунной, мерцающей тленом мгле.
Выпрямляется свет под давлением влажных рук.
- Сожалею о вашей потере, - сказал хирург.
Монитор выжигает день в голубой заре.

Это утка на дубе твоя, и яйцо внутри.
Не ломай иглу - это смерть голосит в игле...

И тебе выходить ко мне на парад алле.
А до той поры не смотри на нас, не смотри.

 

- 3-

Насвистывая утренний мотив,

рассеянно включая кофемолку,

я думаю, что ты еще был жив,

когда мы наряжали эту елку.

Январь без снега, низкие дома –

на три недели местная зима,

как водится, уходит в самоволку.

И ангел дует в желтую трубу,

наивно и безхитростно, с макушки.. 

Я обещаю, закусив губу,

снять ломкие гирлянды и игрушки,

тем более, что праздник завершен,

не стартовав – у даты похорон.

И год начнется- в пепельном снегу,

у края ржавых, выцветших газонов –

с корицей кофе, крошки круасонов

и календарь забитый до предела.

Тот новый год, в котором нет тебя.

Я не успела на прощанье с телом

в Хованском - и  проститься не могу.

И ангелы на ветках не трубят.

 

 

Японский этюд.

 

А кузнечик поет по-белому, наизнос,
Без настройки смычка и струн в оркестровой яме.

И горячий сад гудит от тяжелых ос,

И зарос жасмином, и пахнет озоном гроз,

И бордово-сиреневый ирис почти всерьез

Просыпаясь, вежливо кланяется Фудзияме.

 

Напиши мне письмо. По-японски письмо – тегами.

 

Как жара заполняет поры - как желтый мед

Заполняет соты, и тело дрожит как улей,
И стучит в глубине виска. И еще – смогу ли

До тебя добраться? А кто его разберет.

Вот и день пройдет. И июнь пройдет.

Через год.

 

А письмо положить в конверт, да лизнуть обрез.

Шицурей шена кереба наронайн дес*...

 

* - мне пора уйти (яп.)

 

 

 

***

 

Душа не стоит чистого листа,

Но оспинами прошлого чиста,

И язвами грядущего нелепа.

И письменами ляжет береста,

Чья вязь неразличима и густа

Под пластиком хранилищного склепа.

Мой старый дом от запаха золы

Оправится – и выставит углы

Навстречу нерассказанному горю.

Скрипят ненастеленные полы,

И силуэт не четче серой мглы

- Не спорю, - шелестит – с тобой, не спорю...

 

 

 

 

назад к списку финалистов

 

Николай Ребер - финалист конкурса 2009 года

Детство-отрочество-после

Из ветхой кладези, из обморочной зоны
нетвёрдой памяти – оглушенной плотвой –
всплывут наверх порожние вагоны,
локомотивы в шапке дымовой,
старушки на часах с оскалом лисьим,
песочницы, следы собачьих нужд,
закатный залп, обугливавший листья
и запекавший кровь в проёмах луж,
чудовище в косичках с нотной папкой,
зашитое в хитиновый корсет,
картёжники, повисшие над лавкой
на тонких струйках куцых сигарет,
бог с необъятным клёшом, жёлтым пальцем
чернила обращающий в вино,
монголоидка, в нежные тринадцать
понёсшая в боях за Илион,
и прочие, бредущие нескоро
из прошлого – куда-то... Никуда?
Когда б мы знали, из какого сора –
то всё равно б не ведали стыда...
И ты – не связан силой тяготенья,
поднимешься над небом, над собой –
и всё увидишь изменённым зреньем,
как будто веки срезало «Невой».

***

Жребий

Я не более чем... Я лишь тот, кто я есть, и с зашитым
ртом не равен себе. Потому, закрывая глаза,
замечаю, что я всё подобней тебе, небожитель,
ведь мою экзистенцию тоже нельзя доказать.
Растворяясь в анналах, как в поиске истины бражник –
в винно-водочных амфорах, падаю в Лету ничком.
Саблезубый Мересьев – как свет – низвергается дважды,
то небесным джи-ай, то распятым челябинским чмо.
Я тяну свою пулю, как ноту полынных симфоний,
у реки - неизбывно великой, где Родина-мать
в терракотовом небе мечом замахнулась бетонным
и зовёт, и зовёт (что ей делать ещё как не звать).
И что делать, пока, обретая надежду как запах,
обретая любовь как стигматы на нижнем белье,
громовержец в титановой капсуле валится на пол
и, теряясь в толпе, пропадает на Rue la Fayette?
Кoлесницы пришпилились кнопками в пепельном небе,
леопарды застыли в гостиной в сиестовом сне,
чинганчгуки раздали все трубки и скальпы, и жребий
неожиданно выпал, как будто сентябрьский снег.

***

В пустыне, где родосский истукан...

В пустыне, где родосский истукан
кукожится, покуда не исчезнет,
прогнувшись тетивой тугой, река
того гляди пульнёт мостом железным
по дальней сопке, где возможен лес,
но чаще степь - монгольская бескрайность –
такая, что не вытянет экспресс
ни транссибирский, ни трансцедентальный.

Маши платочком, Дафнис... Утекут
коробочки стальные вереницей.
В теплушке Хлоя даст проводнику,
а после - всей бригаде проводницкой.
А ты на полку верхнюю, как в гроб,
уляжешься, зажав в ладони книжку.
Очнёшься ночью, дёрнешься и лоб
расквасишь о захлопнутую крышку.

На лист бумаги или на постель –
проекция земной любви на плоскость.
Лиловый свет внезапных фонарей
оконной рамой режешь на полоски
и думаешь тяжёлой головой:
зачем тебе сей странный орган нужен –
божественный, когда есть половой,
и ты, в конце концов, ему послушен.

Так к слову о каком-нибудь полку
задумаешь Отчизне свистнуть в ухо,
а выйдет снова: поезд в Воркуту,
монгольская пустыня, групповуха...
Но это всё - осенний глупый сплин.
Зима идёт синюшными ногами,
и первый снег бодрит как кокаин,
и снегири на ветках упырями…

***

 

Людвигy Бeтxoвeнy

Ну чтo, брат Людвиг, тетерев-кумач,
давай соприкоснёмся челюстями…
Tы глух к шyмaм, пpoизвoдимым нaми,
нy хочешь, я прикинусь, что незpяч…
Проводка превращается в труху, –
тебя yж нeт, и я, нaвернo, нe был…
Очнёшься, отделив себя от плевел,
в кaкoм-нибyдь нaбeдреннoм паху
и станешь сеять мёртвое зерно…
И вымысел нe cтaнeт просто лoжью,
и бyдeт бoг, несущий cлoвo божье,
и будет сын у матери его.


A мы проникнем в сущности вещей,
кoгдa пoтoм все cгрудимcя y трупa
взвoлнoвaннoй семьёй гeлиoтропoв
худoжникa бeз ракoвин yшeй…
Любовь течёт по ветхим проводам
и из контaктoв высекает иcкpы.
Аккумyлятор глохнeт. Биссектpиcы
пpивычнo дeлят yгoл пoпoлaм,
в кoтором нас мeняют нa рубли
и cнoвa пpячyт зa седьмoй пeчaтью.
Ах, либер Людвиг, нaм ли жить в пeчaли,
кoгдa нaд нaми тpи кyбa зeмли.
Давай, меняй протезы на бегу,
выдёpгивай суставы из уключин…
Bедь этот мир на плоть твою накручен
кaк перокcидный лoкoн нa бигyдь,
гдe ты себe oпoра и pычaг…
He дaй мнe бoг нe зaзeмлить провoдкy,
вcтaть пoд cтрелoй, нe пристегнуть страховку,
когдa твoи соборы зaзвyчaт.

***

Миро

На полотне, где женщина и птица,
отсутствие динамики и не
мелькают трицепсами велосипедисты
и радужные блики на воде,
ни пехотинцы потные с парада,
ни с кумачами праздничный народ,
бредущие колоннами на запад,
обозначая медленный исход.
Ни тучных стад, ни подлых супостатов,
ни сказочного роста годовых,
ни юношей, смущающих ораторов
размерами первичных половых,
ни ангелов, спустившихся на землю,
ни времени, ни снятого с креста
живого бога, коему не внемлет
пустыня, на поверхности холста,
где ни петли, чтоб взять и удавиться,
ни двери, чтобы просто выйти вон -
их нет. Там только женщина и птица,
и мощное отсутствие всего.

***

 

 

 

Вариации без темы

 

1.

Блюди себя, не дай себя нарушить:
один надрез или один прокол
и - брызнет свет на белый кафель в душе,
и шестерни посыплются на пол.
Что там ещё: плевочки, нематоды,
подлунный мир и прочий - в водосток.
Душа прольётся (так отходят воды)
и бог скользнёт наружу между ног.
Ты - перепуган - выскочишь из ванной,
порез на пальце пластырем обвив,
а здесь уже - ни нас, ни папы с мамой,
ни веры, ни надежды, ни любви.

 

2.
Так ветрено в созвездии Весов,
что мысль о равновесьи нерезонна.
Текучка кадров в нишах Пантеона
почти как в павильоне у Тюссо.

Так стыло, что спасаясь от ветров,
мы влезли в эти кожи с волосами,
в коробочки из шифера... Крестами
помечены, как жвачные – тавро,

бредём себе с порога на погост...
И на-да всем – бесплотна и прекрасна –
фигура измождённого гимнаста,
как пеpвая модель для Hugo Boss.

 

3.
У самурая в жёлтом животе
растёт душа как огурец под плёнкой.
Ворочаясь в кромешной темноте
меж желчным пузырём и селезёнкой,
сопит себе, свернувшись калачём,
пока не выйдет время или место,
и самурай, пошуровав ключом,
ей дверь не отворит широким жестом. 

 

 

4.

в конце концов, всех тех, что отымеют,
рукоположат в мучениц, и вот
развитие, которое имеет
простой автоматический привод,
как чек, что продавщица выбивает,
добра обрезки шмякнув на весы...
Сиамским девам ангел выбивает
прикладом их молочные резцы,
и значит, Сам, избавив от напасти
весь этот мир, что выпукл и кругл,
и Рим, и как промежность у гимнастки
невероятно молод и упруг,
проложит нас как вероятный вектор
в пустыне, где родосский истукан
кукожится, и стиснет точно сфинктр,
как поэтесса – (вн-)утренний стакан,
и вдавит в жизнь, которая – работа,
стихи, морщины, вечности изъян,
а после смерть, которая – как ботокс –
черты разгладит, чтоб – фореверянг.

5.
Искусство априори нихт перфект –
не боги обжигают души в драхмы.
А человек сам по себе – дефект
и неживуч (в oтличие oт Яхве).

Дрожит рука, в сознании – провал,
мозг выжжен упражненьем со спиртовкой,
в конце концов подводит материал...
И статуя разбита монтировкой,

холст вспорот лаконичным резким „вжик“
и рукопись летит к чертям собачьим,
и deutsches Volk не в праве больше жить,
не выполнив поставленной задачи...

Творец лабилен. Есть в его судьбе,
что и не снилось нашим голиафам...
А жизнь есть расстояние А-Б
или одна из найденных в себе
простых метафор.

 

 

Альтернативы

 

Заглянешь внутрь младой девицы –
меж нарисованных бровей:
там поршни совершают фрикции,
и белки крутят карусель,
там в алюминьевой коробке
следы полоньевой руды,
там кочегар терзает топку,
и чёрный выхлоп из трубы…

Потом прикроешь микрокосмос,
коему имя – человек
и выйдешь в параллельный космос,
где вовсе нету человек,
где край рассвета и покоя,
успокоения в груди,
где снится дерево благое,
а на ветвях его сидит
без напряженья и потуги
бог Заратустра-Лаоцзы,
к нему приходят демиурги
и дев приводят под уздцы…
И станешь там в одеждах белых
глядеть в грядущее вчера,
где кожа сбрасывает тело,
и глина месит гончара.

***

 

В деревне то ли пишется...

 

В деревне то ли пишется честней,
то ли враньё звучит правдоподобней.
Выводит трель сверчок под костью лобной,
и Бог-Иона прячется в сверчке.

Туман штрихует речку за холмом,
камыш, баржу, паромщика с паромом.
Холст взрезан жёлтой змейкою вагонов,
и тень впадает в тень под потолком,

приподнимая колченогий стул
над страшной половицею. За шторой
луна включилась бледным семафором,
и вероятный стрелочник уснул.

А где-то на невидимом посту
дежурный врач устaлый взгляд потупит
и, сам себя поздравив с первым трупом,
разбавив спирт, зарежeт колбасу.

К полуночи – из непроглядных вод –
выходят молчаливой строгой стражей
спецназовцы в красивом камуфляже,
и с ними дядька-прапорщик без ног.

Угодник за лампадкой глянет зло
и, тронув пальцем губы, брови сгорбит.
И я молчу, не добавляя скорби.
Мой рот и так уж полон мёртвых слов.

***

 

Чёртов мост*

 

Пядь родины. В породу как печать
удавлен крест, обрамленный мечами.
Голубоглазый, белыми кудрями
похожий на младенца Ильича,
глядит... пожалуй, русский Ганнибал
с портрета, оживляя скудость грунта,
отчизну спасший... разве что, от бунта,
и лихо взявший местный перевал...

Здесь столики и вид на Чёртов мост
в старинном заведении, где мёртвый
сезон реанимирован, и – чёрту,
наверное, устало скажешь „прост“,
взглянув наверх, где вязкий антрацит
прорезан словно ножницами – в небо...
А родина... везде, пожалуй, где мы,
где мы и с нами наши мертвецы.

Отлиты в бесконечный барельеф,

они растут как в самой страшной мести

и держат нас во времени и месте

от Воркуты и до Сен-Женевьев.

* Чёртов мост (Teufelsbruecke (нем.)) - расположен в ущелье Шёлленен в кантоне Ури в Швейцарии, где в 1799 г. произошло сражение войск Суворова с наполеоновской армией. В честь победы русским правительством в 1898 г. установлен монумент в форме выдолбленного в скале креста. Участок земли возле монумента был выкуплен Россией и по сей день является русской территорией.

 

 

Послушай, я...

 

И.Г.

Послушай, я давно не говорил...
О чём я?  Нет, слагаю небылицы
и землю ем с отеческих могил,
и время пью из каждого копытца.
Подножий корм и мёртвое зерно,
действительность – чередованье дублей.
А вымысел внутри родится, но
скорей похож на дырку, чем на бублик.
Послушай, я... Гусиное перо
выводит что-то вечное под кальку.
Тяни себя за волосы, барон,
из вязкой жижи и... лишишься скальпа.
Крути волчок, вращай свои столы,
лети на воробьиных крыльях в космос.
Но лишь прикроешь веки и поплыл:
и плакать, и раскаиваться – поздно...
Послушай, я... Опять теряю нить
и делаю зарубки на побелке.
Пуст лабиринт, и некого прибить.
Есть только я и зеркало на стенке.

Послушай, я давно не говорил
с тобою о любви...

назад к списку финалистов