ТЕКСТЫ ПОДБОРОК ФИНАЛИСТОВ КОНКУРСА

им. Н.С.Гумилева «ЗАБЛУДИВШИЙСЯ ТРАМВАЙ» 2008 года

 

Елена Тверская (номинатор - "Вечерний Гондольер" )

Игорь Царёв (номинатор - поэзия.ру)

Елена Максина (номинатор - альманах «45-я параллель»)

Олег Горшков (номинатор - альманах «45-я параллель»)

Светлана Марковская (номинатор - ЖЖ-сообщество litkonkurs.ru)

Владимир Эль (г.Рыбинск) (номинатор - Оргкомитет)

Семен Крайтман (Израиль) (номинатор - Оргкомитет)

Ольга Хохлова (номинатор - лито "Пиитер")

Ольга Мельник (номинатор - "Сетевая Словесность")

Евгений Никитин (номинатор - ЖЖ-сообщество litkonkurs.ru)

Владимир Беляев (номинатор - лито "Пиитер")

Андрей Дитцель (номинатор - сайт "Пиитер")

Елизавета Яровая (Москва) (номинатор - "Точка Зрения")

Татьяна Осетрова (номинатор - Литпортал "Графоманов.net")

Виктор Гуревич (Хьюстон, США) (номинатор - Оргкомитет)

 

 

Елена Тверская  - победитель конкурса в 2008 году

 

Spectator

1.

Мола-мола

Поднимается плавно со дна
рыба-солнце (иль рыба-луна).
поедая медузовый лес,
набирая стремительно вес.

Вид ее – рыбы-солнца - таков,
что бывалых спугнет рыбаков,
что ловили, к примеру, тунца,
только воду не пить ей с лица..

Под две тонны она наберет,
плавно двигаясь взад и вперед
на отведенной ей глубине,
как положено рыбе-луне.

И, хотя ее дом – глубина,
на поверхность всплывает она,
и выпрыгивает из воды,
оставляя смешные следы.

Оглядится – в полете пока,
напугает со сна рыбака,
и обратно уходит ко дну
на удобную ей глубину.

Так бы мне, так бы, может, и мне –
оставаться бы на глубине,
чувства разные молча тая,
но не рыба я. Рыба – не я.


2.

При луне

Не равнодушье,
но уже круг их,
людей, к которым
неровно дышишь,
чье слово слышишь.

Так тихо в мире
бывает ночью.
Луна заглянет
в нору барсучью,
но ей там скучно.

Осветит мельком
летящий облак,
лицом, как ангел,
по воле Божьей
на нас похожий.

И не усталость,
а стало позже,
и бумеранги
не привлекают –
плохая память

на то, что взято
у этой жизни
и разной прочей
(почти с натуры)

литературы

 

- - -

3. 

Детские фото.

Фотографии в детстве: удивленнoe личикo,
Или взгляд недоверчивый - скоро вылетит птичка?
Эта девочка с бантом, мальчик с мраморным лбом...
Жизнь исчезла куда-то, не вместившись в альбом.

Третий год и десятый, вороши, разбирай,
Сколько жизни неснятой, вытекшей через край.
Плыли к Ultima Thule на цветных парусах.
Жизнь вертелась на стуле, белый бант в волосах.

 

4.

Гроза в Дни Трепета

Тучи надвинулись. Темную участь.
Делят с долиной холмы.
Молнии шлют телеграммы: - Волнуйтесь.
Вот и волнуемся мы.
Кто – о прощении, кто о защите,
Молит по-своему всяк.
Ветер свистит на лету: - Трепещите!
Ах, мы трепещем и так.

 

 

5.

 

Мимо осени поздней идешь с похорон,
Привлекая вниманье сорок и ворон.
Им какое, казалось бы, дело?
Я жива еще, хоть поседела.

Но по-новому птицы горбушку клюют,
И по-новому Баха играет Глен Гулд,
Чтобы весть из концертного зала
Не утешила, а потрясала.

 

 

6.

Про причины
“Все происходит не случайно а по тем или иным причинам, обычно по иным”

                                            М.Л. Гаспаров

По ночам не спят мужчины, да и женщины не спят,
Ищут разные причины, без причины – не хотят.

Все, что было, все, что будет, тонко связывают в нить,
Мы на то с тобой и люди – чтоб всему причине быть.

Без причины прыщ не вскочит, и не блещет лунный луч,
Беатриче Дант не хочет, не гоняет ветер туч,

Солнце не встает над нами, даль не будет голубой,
Конь не прядает ушами без причины хоть какой.

Сыч не ухнет за сараем, и не пискнет мышь в дому…
Просто мы не точно знаем, что на свете почему.

 

 

7.

 
Стали крайними. В смысле – старше нет никого.
И – мороз по коже от того, от сего,
Станешь крайним, поймешь, а раньше нас не тревожат.
Станешь дико поглядывать то на дверь, то в окно,
Крикнешь: папа – тебе ответит эхо одно,
Крикнешь: мама - в ответ оно же.
.
Знаешь, с краю – оно, наверно, в чем-то верней,
Наблюдать удобней, и видно то, что крупней,
Например, звезда или башня – пейзаж соцарта.
Так недавно мы были в сердцевине, внутри,
Но ушли от центра, начались пустыри
И края за картой.

С краю видно, как жизнь извилиста и крива,
И обрывист берег, коротки рукава,
Как случайно выпала, чтобы не повторяться,
Как бесплотно все, чем она на деле жива,
Как Шекспир заметил: слова, слова, слова,
Заучи их на память - они потом пригодятся.

 

- - -

8.


When the hedgehog travels furtively over the lawn...
                                                     Thomas Hardy

Для ежика в саду пол-яблока оставит
Ребенок у крыльца.
На блюдечке еще мороженое тает,
И лету нет конца.

Как бронзовка в руке – воспоминаний горстка
О небе, о судьбе,
И на похоронах знакомого так горько
Я плачу о себе.

Так жалко, так легко, так нежно, так недолго...
За столько много лет
Себя не приучить к утратам, все без толку.
И врут, что смерти нет.

Но сказано стихом - и нежным и жестоким -
О небе, о судьбе,
И плачешь о чужом - о странном и далеком,
Как плачут о себе.

И ночь за каждым днем прожитое итожит,
Луна глядит окрест,
И шумно под кустом голодный рыщет ежик:
Он яблоков не ест.

- - -

 

9.

Дни с позолотою

 

Потянет временем, где в нити заплелись
Дни с позолотою, спадающею вниз.

Незавершенное прошедшее в кредит
Зачтется будущим, и с крыш перелетит

На мостовые, и застынет поутру
На пролетающем декабрьском ветру.

И все про снег начнут писать, и все про снег,
Про то, как медленно белеет человек;

Сначала - волосы, и вот уж декабрем
Он принят к описи. И память с фонарем,

Подслеповатая, глядит туда, в окно,
Где к позолоте чернь подмешана давно.

Несовершенному прошедшему вослед
Глядит из будущих недостоверных лет

На нити золота, что даже сквозь года
Блестят, хоть радости не дарят, как тогда.

   - - -

 

10.

Spectator


Какие совы тут по ночам, какие тут ракуны!
То так бесшумны, то вдруг - кричат; то зримы, то не видны.
Какие коршуны в синеве, койоты в ночных полях!
А я гуляю в густой траве с названием древним “страх”.

Какие твари тут шелестят, какие птицы поют!
А я слежу, как они летят, гляжу, как они снуют,
Как быстр рассчитанный их полет, прекрасно движенье тел!
А кроме меня никого и нет, кто слушал бы и смотрел.

Как тут таинственно при луне, как ярко - при свете дня!
Как происходит это – при мне, и до, и после меня.
Как представление – вся земля, хотя и не в нашу честь,
Но слушаю и глазею я, и я для чего-то есть.

 

назад к списку финалистов

 

Игорь Царёв – 2 место в конкурсе 2008 года

 

Хромая судьба

На северном склоне июня поник бересклет.
Вранье, что повинную голову меч не сечет.
Судьба пригибает мужчину бальзаковских лет
Под камень лежачий, куда и вода не течет.

Судьба пригибает, а он ей не верит, чудак,
Транжиря минуты, как самый отъявленный мот.
Он старую мебель сегодня занес на чердак.
И краски веселой купил. И затеял ремонт.

Стихами исписаны стены, а плюшевый плед
Шампанским залит. И любовными играми смят.
Судьба пригибает мужчину бальзаковских лет.
А он и не знает, что жизнью с довольствия снят.

Смеется, склонять не желая дурацкого лба.
Бурлит сумасбродным течением горной реки...
И следом едва поспевает хромая судьба.
И злится. И длится самой же себе вопреки.


На Ордынке

На Ордынке в неоновой дымке
Всепогодную вахту несут
Старики, собирая бутылки,
Как грибы в заповедном лесу.
Не чураются каждой находке
Поклониться с корзинкой в руках...
Там и «белые» есть из-под водки,
Там и «рыжики» от коньяка.

Не смыкает стеклянные веки
На углу запрещающий знак.
В этом доме в «серебряном веке»
У знакомых гостил Пастернак.
И свеча меж тарелок горела,
И гудела метель за окном.
И куда-то в иные пределы
Уносили стихи и вино.

Нынче к этой парадной не сани
Подъезжают, ведь время не то,
А подвыпивший мальчик в «Ниссане»
В кашемировом модном пальто.
И свеча, горячась под капотом,
Согревает иную судьбу.
И звезда, словно капелька пота,
У Москвы на чахоточном лбу...

Что за тайна во "времени оном"?
Сохранились и дом, и окно...
Почему же в разливах неона
На душе у Ордынки темно?
Ведь горело же что-то, горело!…
Одолела ли нас канитель?
Для чего-то же белые стрелы,
Как и прежде, рисует метель!


Коктебель

Офонарели города
От крымской ночи.
В ее рассоле Кара-Даг
Подошву мочит.
Душа готова пасть ничком,
Но вещий камень
Гостей встречает шашлычком,
А не стихами.

Лукавым временем прибой
Переполошен.
В него когда-то как в любовь
Входил Волошин.
Теперь здесь новый парапет,
И пристань сбоку,
И след - на узенькой тропе,
Ведущей к Богу.

Высокий склон непроходим
От молочая.
И мы задумчиво сидим
За чашкой чая.
И теплой каплей молока
Напиток белим.
А молоко - как облака
Над Коктебелем.

Друзья пришлют под Новый год
Привет с Тавриды.
И будет радоваться кот
Куску ставриды.
А нам достанется мускат
Воспоминаний -
Полоска теплого песка,
И свет над нами.

…Ты помнишь, как туда-сюда
Сновал вдоль бухты
Буксир, который все суда
Прозвали «Ух, ты!»?
Он, громыхая как кимвал,
Кивал трубою,
Как будто волны рифмовал
Между собою.

Итожа день, сходил с горы
Закат лиловый.
И тоже плыл куда-то Крым
Быкоголовый…
Пусть память крутит колесо,
Грустить тебе ли,
Что жизнь навязчива, как сон
О Коктебеле.

Современная пастораль

Не важен месяц и число - порой погожею
Коровку божью занесло на руку Божию.
Из-под небесных палестин скатилась вишнею,
Вверяя хрупкий свой хитин Суду Всевышнему.

"Пастух небесный" - в пиджаке и шляпе бежевой -
Качнул козявку на руке, как будто взвешивал
Ее смешные антраша и прегрешения,
И долгий миг не оглашал свое решение.

Не навредил суровый Рок душе доверчивой,
Лишь с перегаром матерок, как смерч наверчивал,
Когда коровке произнес: "Лети, убогая!"
Растрогав малую до слез - была у Бога я!

Чуть позже, в споре горячась на куче силоса,
Пыталась Бога развенчать по мере сил оса:
Мол, он всегда навеселе от дозы вермута,
И осчастливил на селе всех девок с фермы-то...

А сельский сеятель добра как есть в поддатии -
Его ж назначили с утра в зам.председатели! -
Облокотился на плетень почти торжественно.

Он ощущал себя в тот день и впрямь божественно,
Даруя радость и покой своим владениям.
Или... и вправду был рукой у Провидения?


На осеннем балу

И проныра утка, и важный гусь
Мне крылом махнули, и «на юга».
Вот, возьму и наголо постригусь,
Как леса на вымерших берегах.

Дрожь осин – не блажь, и не просто «ню»
Этот бал осенний на срыве сил.
Над Расеей всею, как простыню,
На просушку Бог небо вывесил.

Жаль, что солнца нет, и тепло в облет.
Наклонюсь напиться из родника,
И... с размаху стукнусь лицом об лед.
Да, ты, братец, тоже замерз, никак?

Усмехнусь, и кровь рукавом с лица
Оботру - не слишком ли рьяно бьюсь?
Не ярыжник я, и не пьяница,
Но, как пить дать, нынче опять напьюсь.

Поманю Всевышнего калачом:
"Не забыл о нас еще? Побожись!"
Я ведь тем и счастлив, что обречен
Ежедневно биться лицом о жизнь.

Русская тумбалалайка

Желтые листья швыряя на ветер,
Осень сдружилась с кабацкой тоской.
В небе звезда непутевая светит.
В поле бубенчик звенит шутовской.

Боже, мой Боже, скажи почему же
Сердцу все хуже с течением дней?
Путь наш становится уже и уже,
Ночи длиннее, дожди холодней.

Мир не пружинит уже под ногами,
Темных окрестностей не узнаю -
Это костры погасили цыгане,
И соловьи улетели на юг.

Мед нашей жизни то сладок, то горек.
Жаль, что не много его на весах.
Так не пора ли, взойдя на пригорок,
Руки раскинув шагнуть в небеса…

Или водицы студеной напиться
И до конца не жалеть ни о чем...
Пусть бережет меня вещая птица -
Жареный русский петух за плечом.

Ну-ка, давай-ка, дружок, подыграй-ка,
Чтобы в печи не остыла зола:
Русская тумбала, тумбалалайка,
Тумбалалайка, тумбала-ла!..

В доме у поэта

Пусто в доме — ни гроша, ни души.
Спит на вешалке забытый шушун.
Даже ветошь тишины не шуршит,
Лишь под ванной подозрительный шум.

То ли спьяну там застрял домовой –
Подвывал в трубе часов до пяти!
То ли слесарь не дружил с головой,
Взял, и вентиль не туда прикрутил.

Вот и все. И только плесень тоски,
Да предчувствий нехороших игла.
И картошка закатила глазки,
На хозяина взглянув из угла.

Но ему-то что, гляди – не гляди,
Позабыв, что быт сермяжен и гол,
Ковыряется у века в груди,
Подбирая колокольный глагол.

И пульсирует, как жилка, строка,
Слог ясней и проще капли росы…
И плевать, что подошло к сорока,
Если Бог кладет слова на язык.

Вместо штор на окнах лунный неон –
По стеклу небесной слезкой течет.
Пусто в доме. Только вечность и он.
И стихи. Все остальное не в счет.


Дальневосточный кровник

Я был нахален и проворен,
Когда нехитрую уду
Забрасывал в амурском створе
Беспечной рыбе на беду.
Гулял и в Тынде и в Сучане,
Где тонкогубая заря
В заиндевевшем лунном чане
Варила кашу января.
Ел оленину в Салехарде,
Пил над Надымом звездный дым,
Где наугад, а где по карте
Судьбы накручивал следы.
Пренебрегал дешевым флиртом,
Хотя, бывало, и грешил.
Чистейшим медицинским спиртом
Врачуя пролежни души,
Прошел чухонский край и Кольский,
Искал отдушину в стихах...
Меня учил гитаре Дольский
В холодном питерском ДК.
На скалах Сикачи-Аляна,
По берегам большой воды
Моих ночевок и стоянок
Поныне теплятся следы.

Пусть я давно москвич бессрочный,
Горжусь, что прыть мою кляня,
Весь гнус тайги дальневосточной
Считает кровником меня.


Рыбацкий рай

Хорошо по Каме плыть
рыбакам –
не мешают берега
по бокам.
Там под юною волной
озорной
ходит щука, словно туз
козырной.

По Уссури разгулялся
ленок.
На Амуре бьют налимы
у ног.
А в Сибири выдает
Ангара
три ведра плотвы за час
на гора.

Из Туры по зову полной
луны
выползают на песок
валуны.
А когда идет на нерест
таймень,
варит рыбные пельмени
Тюмень.

Пусть невиданных доселе
высот
достигают пустосель
и осот,
тянет сети вдоль Исети
народ -
будет детям по рыбёшке
на рот.

Где по Судогде-реке
рыба язь
мутит воду никого
не боясь,
вобла стоит пятачок
за пучок,
так как ловится на голый
крючок.

И Ока для рыбака
хороша.
Широка ее речная
душа.
Возле Мурома, хоть дождь
мороси,
сами прыгают в ведро
караси.

Плещут Волга у порога
и Дон,
и дорогу заменяя
и дом.
Безотказно их живая
вода
сквозь рыбацкие течет
невода.

А еще есть Бия, Мга
и Уса,
Индигирка, Оленёк,
Бирюса...
Даже только имена
этих рек
не испить тебе вовек,
человек!

 

назад к списку финалистов

 

Елена Максина  - 3 место в конкурсе 2008 года

 

времена года

 

***моне

день солнечен и сливочен,
так воздух по весне
в линялом небе вымочен
и выстиран моне,
и сушится ванильное
на улице бельё,
и в лужицу чернильную
глядится ворoньё,
a солнце огнестрельное
гуляет по дворам
и красками пастельными
палит по воробьям.

***ренуар

как девочки его прозрачны,
так дочери твои светлы.
ещё летает призрак дачный
под мятным пологом ветлы,
и оттеняет зелень клёна
нагую матовость плеча,
и осуждают анемоны
бездонным взглядом палача.
беседка тает в повилике,
девичий смех летит гурьбой,
и бант колышется, двуликий –

и розовый, и голубой.

***ван гог

этот воздух покорёженный
и колючий стебелёк...
будто баловался ножиком
на последней парте бог.

будто намертво и заживо
одноухий дирижёр
окунул в минор оранжевый
фиолетовый мажор.

вот и смотрит по-циклопьему
увядающий гибрид,
как на снег ложатся хлопьями
охра, кадмий, лазурит.

***малевич

графитное небо, жемчужный квадрат
зажжённого в полночь окна

нас выбрала в спутники влёт, наугад
летящая в холод страна

закон гравитации времени прост
и двойственен, как монохром –


ты чёрная кошка и твой снежный хвост
сливается с белым ковром

вращайся по кругу, попробуй поймай
родившийся заново снег

квадратный зима испекла каравай
горелый, как выпавший век

 

 

Рождественский цикл

 

*

От святой до Магдалины – крест и громкая молва,
срубишь куст неопалимый, брызнет кровь на рукава.
Рыбный рынок в деревеньке щедр на сплетню и улов
славит демонов за деньги, не жалея звонких слов.
На продажу – миро, ладан, масло, афродизиак...
Манной снег на землю падал, в белый город брёл ишак,
кисть еловая кивала убелённой головой,
ночь стелила покрывало, доносился волчий вой.
Где-то библию слагала в рифму женская рука,
печь углями волховала, мукой полнилась мука.
Плыли звёзды, ныли ноги, зверь просился на постой,
бессердечие дороги, выбор доли холостой.
Oдолев три перевала, Он к огню припал, устав,
волосами омывала, целовал её в...

*
Изгони семь демонов, Господь!
Масла для тебя не пожалею,
косы состригу, мирскую плоть
спрячу и платком укрою шею.
Взгляда от волос не отведи,
видишь, простираются дорогой,
льются чёрным ливнем на груди,
сердце жалят белою тревогой.
Хлеба разломи, вкуси вина,
яблока отведай золотого,
не подумай всуе, что хмельна,
я пьяна от ласкового слова.
Не прими за временную блажь,
не сочти порыв за святотатство,
смилуйся и грешницу уважь,
мне известно верное лекарство.
Лейся, лейся ладан на стопу,
женский род любую ношу сдюжит,
не суди базарную толпу,
крест неси по заповеди мужа.

*
Нитка звёзд серебряных на ступенях,
тридцать лет Иуде петлёй давиться,
золотой песок обагрит колени,
обратит в пергамент святые лица.
Добровольной жертвою на осине,
тяжкий долг исполнил, иль друга предал?
Полыхнёт зарницею бело-синей,
и пойдёт вразнос, по рукам планета.
И стоять бы Богу в ногах навечно,
А первосвященникам в изголовье,
да не тот товар продал им горшечник,
Иерусалим стал землёю крови.

*
Руслан. Славянские черты в экранном облике Иисуса.
От театральной красоты до вожделенного искуса
две пары стоптанных веков. Раскосы очи Магдалины,
хитон оранжев, рот багров и горек косточкой калины.

Мир бутафорией смешон, но как реальны пересуды,
слепит рассветом капюшон приговорённого Иуды,
и антиподом белый холст горит мучением Христовым,
летят знамёна на погост и в общий пай ложатся словом.

Двенадцать месяцев прошло, бледны апостольские лица,
распяли год, свершилось зло, Пилату снегом не отмыться,
идёт по миру эквинокс, шипы секундные вращая,
плетёт из времени венок, мгновенной болью причащает.

Чем стало в мире Рождество? Лубком, колядкой электронной,
на крест прибит еловый ствол, к молебну стол накрыт мадонной,
и мы с тобой меж двух отчизн плывём в коммерческие сети,
объём продаж, консьюмеризм, подаркам радуются дети.

*
А через тыщи лет услышишь смех,
заметишь старшей дочери румянец,
одной из вероятностных помех
ты стал, в своей отчизне иностранец.
Что выбрал ты в горячке на кресте,
и от какой иной судьбы отрёкся?
Мир также поклоняется звезде,
горящей высоко, на дне колодца,
и также отмечает рождество,
встречая ветвью пальмовой, еловой,
в сочельник зажигает божество
и ловит рыбу в утвари столовой.
Ты смотришь сверху, снизу, сбоку, из –
на праздничную пляску светотени,
и голубем садишься на карниз,
и просишься ребёнком на колени.
Ты всюду и во всём, ты я и он.
Ты ниточка вселенской паутины,
и времени тождественный канон
загадочной улыбки Магдалины.

 

песни осени

 

*
синяя птица в моём окне
в детство берёт разбег,
синяя птица поёт весне
и оживает снег,
танец его – голубая ртуть,
трепетная как смерть,
птичий удел в тишине тонуть,
и задыхаясь, петь.

 

*
и тимофеевки привет,
и ковыля поклон,
и чёрной рощи силуэт,
ветрами опалён,
и расплескавшийся закат
на блюдечке пруда,
и огневые облака,
летящие туда,
где отрешённый взгляд реки
встречается с твоим –

всё попадёт в черновики
неистощимых зим.

 

*
не выдохнуть. где золото, там кровь.
москва в груди осеннею занозой.
сочатся краски сквозь твою рубашку
и проступают лиственным узором.

и вот, ты яркой бабочкой готов
взлететь над ювелирною берёзой,
сквер оценить с позиций двухэтажных
и не смутиться под случайным взором

мечтателя в окне, который тоже
забыл вдохнуть.

 

*

придёт зима и всем повяжет шарфик,
и белая наступит немота.

эол сыграет крыльями на арфе
и пар повиснет ноткою у рта.

снег бережно возьмёт тебя за локоть,
проводит до аптечного ларька,

ты волосы oпустишь в синий дёготь,
и звёзды отряхнёшь с воротника,

и выдохнешь тепло и выпьешь стужу,
поклонишься завистливой судьбе,

и шарфик вдруг окажется не нужен
ни ветру, ни морозу, ни тебе.

 

*
хрустальный снег, сусальный день, искусны козни декабря,
сбивает утро набекрень, сажает ночь на якоря.
куда ни плюнь – кругом бело, где ни причаль – повсюду тьма,
ты смотришь старое кино, там снова новая зимa.
куда бы ни был твой исход, как белый шарик нe крути,
зима везде тебя найдёт и за измену отомстит.
под богом или под ножом, отрёкшись или возлюбя,
куда бы ты ни отошёл, иконой смотрит на тебя.

 

таблицы брадиса

 

пенал. таблицы брадиса. брелок.
бумажный век, остывший костерок,
дым памяти сомнением разрежен.
январь идёт по миру на восток
и как бы снег ни красил водосток,
минувший день нe бел, а светло-бежев.

по плану ожидается мороз,
крещение. и снова божьих слёз
замёрзнет ровно столько, чтоб хватило
на белый холст, в котором спит христос,
на сорок тысяч венчиков из роз,
венчающих небесное светило.

знамение. звезда. сусальный звон.
комета разрезает небосклон
на два материка равновеликих,
мы изменили времени. сезон
кроит чужую жизнь на свой фасон,
под снегом пряча частные улики.

портфель. зелёный стержень. черновик.
дух прошлого учением велик,
ждёт будущее в порванном конверте.
подходят эшелоны новых книг,
в окно глядит вчерашний ученик,
деревья выдыхают свежий ветер

 

купола на ходулях

 

купола на ходулях, вековые ветра,
удержусь, упаду ли в опрокинутый рай?
венценосный сан марко, голубей кутерьма,
захмелевшие арки, золотая тюрьма.

адриатика крепко обнимает погост.
в этом городе ветхом, что ни улица – мост,
что ни суша, то площадь, что ни крыша, то склеп,
что ни камень, то мощи, что ни храм, то вертеп.

вырезают гондолы имена по стеклу,
в этом городе полом бьётся эхо разлук.
старый мир умирает у зевак на виду,
проплывая над раем – удержусь, упаду?

 

аква альта

 

аква альта, вода высока,
фонари по колено в воде,
подо мною плывут облака
в накрахмаленный ветреный день.
кружева опочивших вельмож
обрамляют манишки дворцов,
с корабля старый город похож
на помпезный приют мертвецов.

лакированный бризом причал
принимает поклоны гондол,
за кормой расплескавшийся чай,
сахариновый призрак лидо.
в стоне волн византийская вязь,
отголоски мольбы и греха,
надо мной золочёная грязь.
аква альта, вода высока.

назад к списку финалистов

 

Олег Горшков  - финалист конкурса 2008 года

 

Кочевник

 

Предместье

 

Состарили бореи, заострили

щербатый лик предместья на реке.

Скребётся жук тяжёлой индустрии

в безбожно обветшавшем коробке

глухого городка, где горклой речи

и времени карболовый раствор

вселенную разъел – от чебуречной

до черепичной церковки, от гор

промышленного хлама до убогих,

рванин-равнин раскисших пустырей –

здесь сумрачное alter ego бога

в природе ощущаешь всё острей.

И, кажется, что так верней и проще

принять и объяснить свой непокой,

сродниться с ним, но что-то смутно ропщет

в пейзаже городка наперекор

бореям, речи, времени, рогожным

их сплетням, непреложным правдам их…

И жизнь бежит мурашками по коже,

и бог путей не ведает земных.

 

Стансы к августу

 

Привязываюсь к жизни всё сильней,

всё сумасбродней и непоправимей,

поплывший август, что-нибудь соври мне

о сне легчайшем в миг прощанья с ней.

Хлеб тишины насущной всё черствей,

и сумерки теснее в топком танце,

и всё яснее лиственные стансы

в прерывистом дыхании ветвей.

 

И что с того? – хоть сколь-нибудь соври…

Цветёт болиголов, пьянит цикута –

веди к ним, август, пастырь мой, покуда

ольшаники звенят и пустыри.

Как грузен под ногами шар земной,

вобравший пыль времён в сухие поры,

и с каждым вдохом вязкие просторы

всё легче спутать с близкой западнёй.

 

И допоздна исчезнув в толчее

пожизненного душного шанхая

роящихся сомнений, выдыхаешь:

не оправдаться – нечем и ничем,

и сам же правишь: значит, ни к чему -

чем ближе бог, тем неисповедимей

пути и правды, легион – им имя,

их русла наполняют леты тьму.

 

И августу по тёмным руслам трав

вот так же течь и становиться гуще,

пока он имя, запахи и сущность

не исчерпает, в осени пропав

и всё-таки себя продолжив в ней,

и осень так сама впадает в зиму,

так близишься к своей неумолимой,

незыблемой последней тишине…

 

Колыбельщик

 

Когда окликнет он издалека,

качающий пространства колыбельщик,

ты, несший крест свой, будешь обескрещен

в мгновенье хрупкой верой мотылька,

всё примирив религией смешной –

щекочущей, беспечной, невесомой…

И оклик вдруг на отчий зов из дома

отчаянно похожим станет, но

теперь уж тот, чьё время истекло,

не выпросит свободы лишний часик,

мальчишке надо будет возвращаться –

он догулял своё. Хрустит стеклом

раздавленным лабораторный мир

весов и мер – посудина на случай

любого превращения сыпучих,

тягучих и бесплотных, как эфир,

сквозь пальцы ускользающих веществ…

Ты слишком этой химией потешной

был увлечён – пытлив и многогрешен,

чего ж страшиться перемены мест

слагаемых в себе? – ещё одна,

зато, какая светит перемена –

угла и неба, веры и вселенной.

Ты мотылёк у жёлтого окна,

ты просто возвращаешься в покой,

не ведая, насколько путь недолог,

теперь ты дышишь не из чувства долга,

а потому что дышится легко.

И город свой из виду потеряв,

его пыльцу и каменные туши,

спешишь на оклик, на рожок пастуший

по сущим небесам прохладных трав –

куда-то за неведомый порог,

где бредит постояльцем дом молочный,

где слышно, как бранятся молоточки,

без устали сколачивая впрок

за белой колыбелью колыбель,

где рядом бьёт родник со светом млечным,

где на ладонях ветра залепечет

тот, кто весь путь пройдёт вослед тебе…

 

Глухая осень

 

Досказывать, чем дышишь… Значит, вслух

и дальше жить… Вновь осень глуховата –

борей, как цербер, исповедь подхватит,

чтоб разметать по слову – в прах и пух.

Немыслимой религией какой

так одержим ты, силясь обнаружить

двух музык разлетающихся нужность

и нежность в их, сгустившей непокой

и сумерки на ветреной земле,

истошной, запоздалой перекличке,

пытаясь различить в божбе их птичьей

предчувствие движения к зиме?

Но в угасанье звуков-позвонков

рассыпавшихся друг без друга музык

иной рефрен – так дышит время-узник

в тиражном смраде изданных веков,

чьё назначенье – мерно истлевать

в оковах машкерадных зрелищ рима,

известного враждой непримиримой

к живущим вслух, к не прячущим слова.

Всё глуше в вечном городе торжеств.

Тесны чащобы немоты гремящей –

молчат, разлив студёный свет, фонарщик

и бакенщик, они настороже,

и осень тут как тут на страже, с ней

бессонный пёс. Ты сам поверишь скоро,

что в призрак обратится этот город

на хлебе умолчаний и огне…

 

Пристань

 

Ни шороха – что пустынь, эта пристань,

где рыб и водомерок речь слышна,

где, как в забытой лавке букиниста,

старинная ютится тишина,

кружимая вразнос листвой обвальной,

осыпавшей фигурки рыбаков,

здесь время не течёт ни вспять, ни вдаль, но

пьёт свет и тень вдоль сонных берегов.

И разом провалившись в тихий омут,

куда любым чертям заказан вход,

жизнь сызнова листаешь, по-другому

дышать и верить пробуя, и вот,

вчитавшись в опрокинутое облако,

вдруг обретаешь в шелесте воды

предчувствие не то чтоб эпилога,

скорей, чего-то вместо... Наводи,

не медли, линзу осени прозрачной

туда, где безрассудней и больней

сплелись в тебе, сцепились, правду пряча,

тугими закорючками стеблей

полынные слова травою сорной –

не прячь их, и не прячься сам от слов.

Всё призрачней окрест, всё иллюзорней

вода, листва, фигурки рыбаков…

 

Сверчок памяти

 

Впал в ересь сладкоречья мой сверчок,

чьё имя память – ловко, одержимо

перевирает жизнь, его смычок

снует то ввысь, куда-то бога мимо,

за гаммой, то назад: держи, владей

ещё одним осенним подаяньем

на смерть – давай, родимую, помянем

настоянным на хлебе и воде

блужданий и утрат, святым вином

беспечности, – а что, не худший выбор

из всех лукавств и прочих каверз, ибо

зачем тогда в такой тоске живём

и умираем в ней такой зачем,

пытливой, неотступной, несусветной?

Довольно желчи, дошлый казначей,

дотошный составитель скорбной сметы,

во мне ведущий счёт моих долгов –

уймись уже, отдай сверчку со скрипкой

и прошлое, и право на постскриптум

без долгих искупительных голгоф –

пусть всё поёт, что ветром принесло,

чтобы прерваться вдруг на полусло…

 

Непрошенная осень

 

Дом распахнёт все ставни поутру –

непрошенная осень на постое.

Приходит время нежность из пустого

в порожнее, в перо, которым вру,

переливать, как будто ворожбой

неловких строк, их воздухом щербатым

возможно усмирить бессонный атом

сомнений, беспризорный разнобой

колоколов простуженных унять,

или хотя б упрямство их умерить…

А осень шепчет: каждому по вере

воздастся, и всё длится трескотня

в божбе лукавых рифм, но изначально

всё ересь, всё слова – сколь их ни трать,

что камни в омут, брошены в тетрадь

округлые созвучия… Молчанье

расходится кругами – тишь да гладь…

Свет будет холодать, сливаясь с тьмою,

но истово того, с чьей тишиною

сродниться можно, будет не хватать,

того, кто слышит робкий первый снег

и скрипочки сверчков за стылой печкой,

всю боль и вязкость ноты бесконечной,

какой отмечен маятника бег…

 

Цирк города Н-ска

 

Впасть в детство, что ли, и пойти глядеть

на затрапезный цирк комедиантов

из брошенного богом Н-ска, где

всё, впрочем, как повсюду… В маске Данта

и фраке Москвошвея тёртый жук

вновь протрубит приевшегося ада

очередной, уже бессчётный, круг

в незыблемой эпохе клоунады.

И гистрион с изношенным лицом

(да здравствует пластичность матерьяла)

то смеха холодящим леденцом,

то бубликом улыбки разудалой

прикормит воздух к вящей скуке масс,

не вовсе презирающих искусство

кривлянья, рисования гримас

и лепки пренелепых мин из грусти

да глупости, да блажи корчить блажь,

то лепетом зайдясь, то рыком зверя,

чтоб крикнул отразившийся типаж

по-станиславски зычное «не верю»,

личину скуки сбросив, наконец,

в убийственном ожоге узнаванья.

И на дуде дурашливой игрец

ужимку смерти слепит на прощанье…

 

Осенний постоялец

 

Вот доживёт до снега и уйдёт

безмолвный постоялец мой осенний.

Стерпеться нелегко с ним – он рассеян,

почти всегда нетрезв; из года в год

по осени снимает угол он,

чтоб ворошить в каминной топке – угли,

в себе – сомненья, день за днём по кругу,

им несть числа, их имя легион…

И, кажется, что дела до него

нет никому в кромешной ойкумене

немых богов в двенадцатом колене…

он, впрочем, сам – вино, зола, огонь,

ещё огонь, ещё зола, вино,

весь этот круг пожизненно печальный –

такой же – он шкатулка умолчаний,

коробка с тьмой, её второе дно…

И всё ж, когда уйдёт он – нелюдим,

но светел – в снегопад, что слепит веки,

по дому только призрак человека

скитаться станет с именем моим…

 

Тотем

 

…Начнёшь читать стишки, и вязнешь в дне сурка. Какого ни открой хвалёного пиита – опять одна к другой цепляется строка, графических цезур не ведая. Пилите, пилите, шура, всё, что в голову взбредёт – способен ли, и впрямь, себя изживший столбик вместить поток словес, когда, простите, прёт ращённым словарем, как плесенью из колбы? Конечно, в том есть свой прозренческий исток, вернее, нетерпёж очнувшегося бога, водящего рукой, презревшей рядность строк, ну, может, есть ещё, отчасти, не намного, на сущий пустячок тщеславья, и звонок: внимание – «свои», из тех, кто рубит тему – не важно, что строчить, но слабое звено одно – не стать жрецом новейшего тотема стихосложенья, чей закон – повествовать, чья мудрость – прятать всё, что выдает волненье, быть где-то «над» собой, перебирать слова, сквозящие хандрой, усталостью и ленью того, кому любой секрет вращенья сфер известен, кто давно их музыку продольным сечением разъял, как скальпелем, в строфе, и потому, теперь непоправимо болен промозглой пустотой избытости всего, когда, куда ни ткни – всё мерзость, хлам и рухлядь, и дребезжит звонок – встречайте «своего», поэзия его угрюмая старуха-филологиня, он и сам имеет вид, вполне надутый – тронь, и желчью всё забрызжет, и, кажется, его в конце стишка стошнит, и он тотчас помрёт с презреньем к жалкой жизни…

 

Снег пасхальный

 

Снег пасхальный – блажь? обмолвка?

червоточина в строфе?

Улыбается неловкий

часовщик стихов и сфер…

Что-то в музыке качнулось,

сбилось, вспять пошло, и вот                               

утомлённой дельтой улиц

снег медлительный плывёт,

и чем больше – дольше – дальше,

тем всё ближе, всё ясней

вербных веток слог легчайший,

сны навеявший весне,

тем слышней и безупречней

неизбывный непокой 

в расторопном просторечье

гулких двориков, в скупой,

строгой, выверенной правде

часословных голосов…

Часовщик стихов не правит,

замер маятник часов,

только бредит, не стихая,

чуткий колокол. По ком?..

И всё кружит снег пасхальный –

только снег да снег кругом…

 

Кочевник

 

«Человек», – бормочешь, а слышится вновь: «кочевник»,

обжигаешься эхом, заставшим опять врасплох…

Так бы мог ворожить напоследок сверчок ковчега –

демиург очага, сам себе вездесущий бог.

И о чём это он, и зачем, и какого чёрта

не хватает ещё в предначертанном петь раю?..

Плещет олово слов, в горле плавится, как в реторте,

чей закон кривизны и алхимику мартобрю

не исчислить вовек, сколько б он ни мешал эпохи,

лаки, лики времен, ни месил их поющих глин.

Время – воздух, верней, то, чем был он за миг до вдоха,

то, чем будет потом, в искушающий петь, один

ускользающий миг, о котором тоскуешь, бредишь,

за которым бредёшь, оставляя приют шестка,

отстраняясь от страха – всё в прошлом, всё было прежде –

промелькнуло и кануло, только постичь пока

не дано никому немоты ненасытной леты,

оттого тут как тут сторожимый молчаньем страх –

не скелет в шкафу, а секрет в позвонке скелета,

безответный вопрос у йорика на устах…

И каким бы итог ни предвиделся вновь плачевным,

оставляя приют, ты выходишь в последний снег,

«человек»,  – бормочешь, а слышишь опять: «кочевник»,

и метель замыкает музыку – «человек»…

 

Deus ex machina

 

1.

На беззимье и зиму в себе соберу,

пусть в её основание зыбкое ляжет –

снег, чей ветреный слог не приглажен,

сочиняющий набело город к утру;

цепкий воздух, его населённая тьма

с насекомыми запахов, птицами звуков,

безъязыких, сквозящих в той тьме близорукой,

с притаившимся зверем затишья, с ума

и безумца готовым куда-то свести –

в баснословное «дальше», «на нет», в непроглядный,

неизбежный тростник послесмертья… и ладно б,

знать, что ныне дойдёшь, но такие пути,

как известно, неисповедимы, не из

тех, что ладно столбятся вспотевшими лбами

в кураже и молитве, но под небесами

небеса лишь мерещатся – только тянись,

вылезай в эту зиму, доверившись ей,

различив на снегу предрассветные всходы –

это тянется в небо часовня природы,

всё смешав в непреложном порядке вещей…

 

2.

… и тогда померещится жизнь, но уже

это будет иной инфантерии лагерь –

без исчисливших альфы с омегами алгебр

и бессонных себе самому сторожей;

это будет иной – невозвратный – поход

по лазейкам змеистых, замедленных улиц –

где бредут пехотинцы, от ветра сутулясь,

будто бредя об участи прежних пехот –

безымянных, безвестно пропавших; и там,

где зима небывалой, тончайшей настройкой

всех своих духовых, выдыхающих сроки

и времён несмолкаемый трам-тара-рам,

обещает сыграть, наконец, тишину,

там, конечно, иная война приключится,

и почувствуешь холод колючий в ключицах,

и нельзя проиграть будет эту войну,

как нельзя победить в ней, добравшись до дна

тишины, неизвестной тоски, снегопада

и внезапного бога… нельзя и не надо…

и мерещатся – бог, снегопад, тишина…

 

назад к списку финалистов

 

Светлана Марковская - финалист конкурса 2008 года

 

обходчик. через запятую

 

обходчик проверяет буксы, и на лице его потемки, наверное, чтобы вернуться понадобится время ломки, понадобится время жизни, понадобится время ночи, такие вот приходят мысли, тук-тук-тук-тук – идет обходчик, смотрю в оранжевую спину, считаю про себя вагоны, они плывут надменно мимо, а я гуляю по перрону, а я курю, а я не плачу, обходчик все стучит по буксам, понадобится время, значит, чтобы когда-нибудь вернуться, чтоб сократились километры, чтобы табло мигало «прибыл», окурки мимо тащит ветер, носильщик - скарб, ярыга - рыбу, а я у толчеи вокзальной учусь прощать, учусь прощаться…
- обходчик, что там?
- все нормально,
еще не время возвращаться…

 

уезжаю. versare lacrime. вторая ливанская.

…зх, раззудись плечо, расступись российская хлябь… эх, разучись рыдать, соберись, и будь начеку… чао, москва, раскрашенная как блядь… время мое полетело, я засеку… я за секунду, москва, за миг уже от войны… я посмотрю оттуда как на облака на купола твои и колокола… на этот красный, болезненный пуп страны… этой страны моей, недоброй, опасной, жлобской… где ветеран-старик умер вчера в метро… но все сгребал под себя мертвой уже рукой с пола заблеванного мелкое серебро… этой москвы моей, где в подворотне бьют чурку-таджика обкуренные скины… этой москвы моей, где брют скотам подают, где продают-покупают… где нет войны… этой москвы, откуда легко судить… этой москвы, которой на все плевать… этой столицы моей, хитрой моей лисы… мыслимо ли мысли мои читать… слышишь, москва, я оттуда тебе привезу тульских заводов сталь – гильзу или патрон… пуля-тупица выскакивает на звук, служит послушно команде «огонь! огонь!»… я подарю тебе, гордость моей страны, рев артобстрела и запах солдатских тел… я разделю свое время на «до» и «после» войны… нет на сегодня других у нас с тобой тем… я покажу тебе, золотая моя москва, ближневосточной ночи ангинный зев, «а-а» - окровавленным горлом кричит закат, «а-а» - завывает иерусалимский лев… я на войну, москва, и я, наверно, вернусь… я предложу ярыгам восточный базар… пусть продадут с лотка еврейскую мою грусть… самый неходовой нынче, увы, товар…

 

гулять по парку

 

гулять по парку, закутанному в январскую пелену, пешком от инфаркта, покашливая слегка...

он тысячу лет назад все понял про эту страну, да и она все знает про этого старика...

ей, в сущности, дела нет до его подагр, она – сама по себе, а он – раз в месяц в собес, она в «десятке» по детской шкале Апгар, а он – безнадежно стар, почти не жилец...

а было ж время, всего полвека назад – держись, геолог! держись, степной малахит!..

и на вокзале на пыльный его рюкзак глядит столица, и Люба его – глядит...

... ах, Люба-Люба, чего б не пожить еще, ждала б с прогулки, как с поля его ждала, допустим, гуляет он, она пироги печет, а так – пять лет Любы нет, она умерла...

... а дети – Колька в 68-м попал под поезд, а больше Господь не дал… ах, Люба-Любушка, хоть бы часок вдвоем, ах, как бы плакал я, как же бы я рыдал...

... гулять по парку – последняя из забав… а дома – тихо, всех радостей – валидол, и телевизор, уставший бесстыдно врать, давно настроился на европейский футбол...

... да хоть бы пса мне, бежал бы сейчас вот тут, пятнистый сеттер, назвал бы его Мухтар, но я ведь много раньше его умру, и пес подохнет с тоски...

... я безбожно стар...

... весь парк исхожен, как тундра-моя-тайга...

... пора б к обеду сварить какой-нибудь суп...

... эх, жаль, давно отказался от табака...

... нет, если б сеттер, лохматый миляга-плут...

... прийти домой, а дом до гулкости пуст...

... уснуть...

... и никогда уже не вставать...

... и пусть собес похоронит, пусть...

... гулять по парку – последняя из забав...

... скорей инфаркт бы… а то январь да январь...

... пока ты молод, ты по умолчанию прав...

... я стар, Любаша, я так безнадежно стар...

... гулять по парку, пока не настиг инфаркт...

 

 

сукавойна

 

что ты скулишь, моя память, словно зачумленный пес,
сон отбираешь, путаешь правду и ложь,
будут еще крест и камень, помост и погост,
будет луна в небесах, в кармане шиш или нож,
будет калина цвести, а потом – пламенеть огнем,
звон колокольный будет по всей руси,
будут молчать старики, будут скорбеть о нем,
взвоет вдовица «господь, иже еси…»,
будут лететь над ним птицы – курлы-курлы,
будет сквозь сердце его прорастать трава-мурава,
горькая, как печаль, или как полынь,
будут еще молва, хвала и хула,
будут еще друзья, не чокаясь, пить,
внук на блошином рынке продаст ордена,
будет еще моя память меня будить…
сукавойнасукавойнасукавойна…..

 

 

предупреждаю

 

Это будет моя подворотня, я собственноручно разобью здесь фонарь, чтоб прохожий от страха дрожал. чтоб считал это место неправильным и злополучным, где почти неизбежно кровавый случится финал.

Это будет моя мастерская, я стены раскрашу в эйсидиси, в джимморисон, в полис, в пинкфлойд, в викторцой. викторцой, кстати, будет особенно черен и страшен. будет самым ужасным в ужасной моей мастерской.

Это будет мой офис. по делу, конечно, входите. это будет, возможно, ваш первый с последним визит. и отсюда в живых не уйдет ни один посетитель. вам самим после встречи со мной не захочется жить.

Это будет моя кладовая, хранилище хлама. здесь в проросшей картошке найдете граненный стакан. это будет огромная черная-черная яма. это будет подполье и погреб, окоп и зиндан.

Это храм будет. я населю его злыми богами. и они будут строго следить и жестоко карать. ни свечей ни икон. только я и они за дверями. вам здесь нечего делать, вам здесь не желают добра.

Уходите-ка лучше отсюда как можно подальше. это место навеки мое, и не спорьте уже. я вас искренне предупредила, восторженный мальчик. будьте с этой минуты особенно настороже.

 

 

москва морская

 

по новинскому бульвару там и тут снуют машины, как линкоры, как баркасы, как фрегаты, как-то так. и роскошная subaru подъезжает к светофору, и пока погаснет красный, всем показывает fuck.
я стою на переходе, как маяк, как буй, как бакен, я маячу, я фигачу до ближайшего метро. я сегодня пешим ходом, я в одежде цвета хаки, а вокруг течет столица, город-порт семи ветров.
я гребу, перемещаюсь. рядом, параллельным курсом, барракуды и пираньи, щуки, карпы, караси. все плывут, не замечая, что течение опасно и планктон не первоклассный, чтоб вот так его пасти.
ты, наверно, выпал за борт, ты, наверное, свалился, прямо с рубки, прямо с реи, прямо с мостика упал. а иначе в этом море я бы встретила тебя бы, ты же не матрос из паба, ты же контр-адмирал.
ну и ладно, не обидно, и, тем более, что вот он - вход в метро, уже спускаюсь, я - подводник, два-БЧ. перед погруженьем вижу, как промчался по бульвару сухопутный физик-оптик на помятом москвиче.
я б ему рукой махнула, но уходит мой корабль, капитан кричит матросам: "на корме! отдать концы!", отползаю, уплываю кролем, крилем, раком, крабом, напевая "не сдаются краснофлотцы-молодцы!"...

 

 

город эдем

 

Вокзалы – для бедных поэтов и беглых любовников.
Купи на дорогу ирисок, мы едем совсем.
Ключи от квартиры повесим на ветку шиповника,
Плацкартой во вторник отправимся в город Эдем.

В Эдеме поселимся где-то на маленькой улице,
С названьем веселым и странным, допустим «Не ври»,
Детей заведем, черепаху и пеструю курицу,
И будем на дудке играть от зари до зари.

Потом мы, наверно, красиво и быстро состаримся,
И тихо умрем, никому не доставив проблем.
Придут поминать короли нас, паяцы и пьяницы.
На этом и кончится город прекрасный Эдем.

 

 

лето уходит

 

я стою на косогоре, кособоком, косорылом,
лает шавка под забором, солнце было, да остыло,
что же это – скоро осень, скоро грянет август ржавый,
перейдут туманы в росы, улетит на юг журавль,
перестанет тявкать шавка, упадет забор в канаву,
каждый год мне лета жалко, до чего же было славно
мне стоять на кособоком, косорылом косогоре,
и трещать-трещать сорокой, и разглядывать просторы,
и махать-махать руками, в очень ситцевом и летнем
разноцветном сарафане, и пытаться улететь и
размышлять о неизбежном, и хотеть увидеть море,
быть застенчивой и нежной, я стою на косогоре,
кособоком косогоре, я давно тебя простила,
отпустила, доунт вори,
что же это – осень близко, дышит яблочным и мятным,
лето слипнется ириской, и растает без остатка.

 

 

город боллеет

...Иначе на кромке года весь мир этот просто сойдет с ума…
            (А. Павлов)

 

 Весь этот мир сойдет с ума на кромке года.
Покрыт туманом, как паршой - чесать и плакать.
Стоит бескровная зима, болеет город.
Подъезды пахнут анашой, кровать – развратом.

Собака сдохла, хвост облез. У трех вокзалов

Шагнул бездумно с высоты самоубийца.
Соседка вроде шла в собес, но потерялась.
У синагоги рав в кипе готов креститься.

Свинья не съест, а бог простит. На кромке неба
Висит вопросом полу-серп и полу-молот.
Поет Газманов, молкнет Стинг, и нету снега.
Декабрь скуп, декабрь слеп. Болеет город.

Болеет он, болею я, болеем рядом.
Свинец насупленных небес запьем микстурой.
Диагноз пишем декабрям декаду кряду.
Ель в самоварном серебре стоит, как дура.

 

 

про Севостьяновых

 

(из цикла «Околоток»)

 

Мой сосед Севостьянов
пьян с середины прошлого века.
По профессии он - настройщик баянов,
что выдает в Севостьянове культурного человека.
Жена его - Севостьянова Таня,
с прошлого века жарит рыбу.
Много рыбы в мировом океане.
У Севостьяновой Тани широкий выбор.
Еще есть Севостьянов Коля.
Он безумен, как Ганнибал Лектор.
Коля посещает вечернюю школу.
А по субботам - сатанинскую секту.
Сегодня Севостьянов-старший нас покинул.
В смысле - умер. Такая жалость.
А ведь с прошлого века, с самой его середины
в семье Севостьяновых ничего не менялось.
Таниной рыбой по-прежнему пахнет в подъезде.
Коля творит по отцу свою странную мессу.
А сам Севостьянов в гробу, надушен и прибран.
И главное, впервые с прошлого века - трезвый.

 

назад к списку финалистов

 

Владимир Эль  - финалист конкурса 2008 года

 

                     *     *     *

Крошки тонут в холодном кефире,

За окном начинается снег.

 

Я полночи бродил по квартире

И курил ленинградский «Казбек».

 

Вероятно, на этом же месте

Я стоял в позапрошлом году

 

И звонил заболевшей невесте,

Обещал, с папиросой во рту,

 

Что весна снизойдёт непременно

И наполнятся реки равнин…

 

И ни в чём не соврал, совершенно,

Но сегодня я снова один.

 

 

            *     *     *

Это было ещё в январе.

Год делился на три и на два.

 

Я гадал на твоём словаре –

Выпадали чужие слова.

 

Я не ведал санскрит и латынь,

С древнегреческим не был знаком.

 

И тогда ты сказала: «Остынь,

Говоришь не своим языком».

 

Долго-долго смотрели в глаза,

Часто-часто дышали в ответ.

 

За окном бесновалась гроза.

В январе. Почему бы и нет?

 

 

                     *     *     *

С тобой темно. Тревожно и темно.

Раздвину шторы, распахну окно –

 

На руки хлынет посторонний свет,

Как будто ночи не было и нет.

 

А ночь была – и верится легко,

Что ночь от нас совсем недалеко,

 

За тем кварталом, в свете фонаря,

Она умрёт, ни с кем не говоря.

 

 

                *     *     *

Ты впечатлительная очень,

Сегодня это ни к чему.

Ночь коротка – ещё короче

Дорога к дому твоему.

 

Не происходит листопада,

Не ожидается дождя.

Всё это – выдумать бы надо,

Всё это будет погодя.

 

Само собой, возникнут строки –

И в них блеснёт листвою сад,

Сойдутся тучи на востоке,

Начнётся ранний листопад,

 

И грянет гром…   Не прерывая

Круженье бабочки лесной,

Что нарисована – живая! –

В твоей зелёной записной.

 

 

                   *     *     *

День замер, пройдя середину.

Над городом тучи срослись.

 

Стою - и смотрю тебе в спину,

Почувствуй мой взгляд и вернись.

 

Буквально ещё полминуты -

И тучи накроют квартал,

 

Но я бы хотел, почему-то,

Чтоб ливень тебя не застал.

 

Потом - хоть потоп, хоть потомство,

Но это потом, а сейчас

 

Блеснуло холодное солнце,

Вчера удивлявшее нас.

 

 

                    *     *     *

Вот так и пишешь – без просвета –

Про скверик бледно-золотой,

Про ускользающее лето

И осень с тёмною водой.

Сюжетец незамысловатый,

С чертовской дюжиной имён…

 

И вдруг – о коннице крылатой

И блеске ангельских знамён,

О звоне лат и треске стали,

О роковом звучанье сфер…

Две строчки были.

И пропали.

Подобно солнцу, например.

 

 

                     *     *     *

Подруги - лишь тени любимой,

Но в этаком царстве теней

Мне всё-таки необходимо

По-прежнему думать о ней.

 

Я буду дружить не со всеми,

Мой выбор не очень богат,

Но те, с кем проносится время,

Разлуки со мной не хотят.

 

Однажды заступит другая

На гулко пустующий трон

И будет смеяться, нагая,

Считать голубей и ворон.

 

Начнёт наблюдать за порядком

И грусти моей не поймёт

О том междуцарствии сладком,

Которое тоже пройдёт.

 

 

                     *     *     *

Мне так важно с тобою остаться

Тет-а-тет хоть на пару минут,

Словно мне через час восемнадцать

И меня на войну заберут.

 

Я скажу тебе только о главном:

Я нашёл изумительный клад

В переулке Втором Пилоставном,

Где мы были полгода назад.

 

Там стоит вековая берёза,

И с восточной её стороны

Под корнями закопана проза

О герое гражданской войны.

 

Он служил у полковника Шафта

И уехал на остров Шумшу...

Впрочем, всё это злая неправда,

Я тебе не об этом скажу.

 

 

                    *     *     *

Мне кажется – я не был молодым.

Я родился печальным и седым.

 

Ровесники мои – мои же внуки –

Зовут на двор, дают лопатку в руки

 

И предлагают новую игру,

В которой я ни разу не умру.

 

Какая интересная игра!

Я сам её и выдумал. Вчера.

 

                      *     *     *

Давным-давно, во времена слонов,

Сверкающих на краешке комода,

Я знал примерно три десятка слов,

Но понимал весь мир без перевода.

 

Давно забыт младенческий язык,

В нём нет нужды, он кажется напрасен

Среди людей, к которым я привык,

И мудрых книг, с которыми согласен.

 

Но иногда...  Ах, это "иногда" ! -

Мне кажется - я снова понимаю

Идущие вдоль моря поезда

И пёстрых рыб встревоженную стаю,

 

Ютящийся у берега камыш

И силу притяжения земного...

И даже то, о чём не говоришь.

Последнее важнее остального. 

 

назад к списку финалистов

 

Семен Крайтман  - финалист конкурса 2008 года

 

 

парки пусты.

по берегам прудов

снежные клочья

к тёмной ползут воде.

 

в тишине моих украденных городов,

подворотен, ратушей,

стоптаных площадей,

неслучившийся зодчий,

обезУмевший букинист –

я бродил по холодным сумеркам декабря

(составитель либретто,

глядящий из-за кулис,

из-за пыльной шторы на сцену).

свет фонаря

расплетался в зрачке

тысячью паутин,

слёзных, блестящих,

рвущихся на ходу.

города в канители,

в арлекиновом конфетти

зАмерли в ожидании чуда.

– они идут!!!

я слышу железо кованых их сапог,

на камнях оставляющих

вдавленные следы.

волхвы печатают шаг свой.

глаза волхвов

горят в темноте.

зима.

ни одной звезды...

 

****

 

потому и пытаешься

напрочь себя забыть,

чтоб не вздрогнуть от страха.

живя посреди камней,

в зимней пустыне,

трудно проговорить,

прошептать, что утро

вечера мудреней.

утром те же ветра...

прохладный, дождливый мир,

да урчащее небо,

похожeе на стекло,

к которому ты,

неумелый лжец и транжир

незаметных дней,

прислоняешь горячий лоб.

и глядишь c удивленьем

в декабрьский,

густой рассвет

– чудеса, говоришь,

чистые чудеса

и потом ещё:

– слава Создателю –

смерти нет.

впрочем, кто-не помню,

об этом уже писал.

 

 

*******

 

сентябрьский дождь

на высохших камнях.

день не закончился,

но, кажется, обмяк

подобно старой

антресольной шляпе.

бесформенной,

уставшей от себя.

и можно выдохнуть.

стук судного дождя

напоминает стук

сердечных капель.

 

приходит время первых облаков,

пустых акаций,

вымокших листов

вчерашней прессы

по набрякшим дюнам...

заламывая руки на ходу

ночь, как графиня,

что бежит к пруду.

с лицом внезапным,

ветренным

и лунным.

 

 

******

 

на озёрах дым,

по озёрам течёт закат.

католический трепет

времени перехода

неба на землю.

низкие облака

мягко, как женщины,

входят в густую

воду.

шелестит под ногою

сосновая шелуха.

корни сплетаются

в форму причудливых клубней.

и тропа темна,

заброшена

и глуха.

как небритый, старый,

всеми забытый Людвиг.

только слышен плеск.

несказанные слова

озёрной воды

впятеро тяжелее.

да в лесу

крылом

тишину ворошит сова.

ворожит листва.

и глаза твои

вечереют.

 

 

******

 

не на радость живём,

да некому пришибить...

буде день, перенОву

выстелит на покров.

чигирИнские все

ушли жидовню давить.

помяни, Богородица,

грешных своих рабов.

 

под копытом вода хрустит

в мелководье рек.

подари хоть час,

продай, отпусти взаймы!

то ль сама она мясом вмазана

в мокрый снег.

то ли лялька её, то ли платье

поди пойми...

 

– отчего ты не умер,

зачем ты ещё живёшь?!

что тебе, оскоплённому,

в пыльных моих речах?!

 

здесь весною, в травень

затяжелеет рожь.

разнесёт, поди ж ты, кормилицу

на таких харчах.

на таких харчах,

поди, калачи взойдут.

непривычное дело,

даже для этих мест.

 

– будет время-увидимся.

я пока отойду

почитаю нА ночь сыночке

благовест....

 

 

*****

 

местный имам

гудит окончанье суры

персидская вязь

течёт по цветной эмали

плиток орнамента

пуля совсем не дура

в жёлтых улицах Вифлеема эфратского

мы играли

в "на кого пошлёт"

в "кого среди всех узнает"

в "кому ладонь

свою на плечо положит"

пуля умна

отчего-то он посылает

всегда на одних и тех же

одно и то же

будто в мешке гиганского пеликана рыба

исчезает солнце

почти в одночасье

горы

затекают тенью –

нависшим крылом магриба

на земле остаётся

только соседний город

 

 

******

 

дорога из Тиберии назад.

на запад, к морю.

тёмный виноград

становится ещё темней.

и тянет

на дождь и на тревогу...

на холмах

остатки солнца

в бронзовых тонах.

 

так говорит Господь:

– семью путями

ты побежишь.

и вот, слова твои,

оброненные,

пропадут в пыли

радавленною мякотью черешен.

семью путями...

в стиснутую ночь

ты побежишь,

отталкивая прочь

всех встреченных тобой

богов и женщин.

 

метнётся дождь

испариной во сне.

как Долговязый Сильвер на корме,

постукивает старая калитка...

и я, за мокрым притаясь окном,

не то чтоб сплю,

но забываюсь сном.

под сыплющийся шелест

эвкалипта.

 

 

******

 

ещё я запомнил свет.

и твою ладонь.

расправив листву,

ползёт виноград по стенам.

рыбацкая сеть,

затейливым ламбрекеном

сушится на заборе,

у входа в дом.

 

развешена сеть.

навечно застряли в ней,

свисают, как пакля,

клочья морской капусты.

жёлтые блики,

платановый театр теней...

неведомо как

поднебесное это искуство

прибилось к азовскому берегу...

 

слышишь шум?

в горячем песке,

шипят, исчезая, волны.

давнишней, затёртой

пластинкою патефонной.

пойду, напишу письмо тебе.

надышу....

 

 

*****

 

бессонный, тайный,

рубенсовский торс,

кариатиды на углу фасада.

мой дом на Земской...

запах абрикос*,

бутылочная тень от винограда....

при входе,

у ворот

плетёный стул,

накрытый пожелтевшим одеялом.

нездешние,

хрустящие во рту,

как монпансье

названия бульваров,

ведущих к морю.

замки из песка,

ракушек, гальки,

водорослей пенных

и женщины в неверных лоскутках,

в каких-то поцелуях непременных.

и я иду по пирсу –

сигануть

с разбега в воду...

глупо улыбаюсь

и щурюсь в небо.

видимо пытаясь

улыбкой этой

время обмануть.

 

******

 

придёшь на берег

тёмным зимним днём,

где медленным, набрякшим кистенём

с оттяжкой бьёт волна по мёртвым плитам,

шипеньем заглушая птичий крик

и мокрый ветер льёт за воротник...

 

страдание хроническим ринитом –

не повод к разговорам о душе.

продажа иль залог таких вещей –

серьёзное, дружище, предприятье.

но ты "никто"

и звать тебя "никак".

десяток грустных строк – поверь, пустяк.

взгляни,

какая очередь в ломбарде.

 

оставь про душу, славный Иоганн.

смотри на волны,

дуй на свой стакан

с горячим чаем.

детские капризы

к чему тебе?

смирись.

который год

чужую печень гуленька клюёт.

и в ступке трёт

календулу провизор.

 

назад к списку финалистов

 

Ольга Хохлова - финалист конкурса 2008 года

 

[...]

 

это сверху - то дождь, то град, то туман, то божья роса;

это всё - на мой личный ад - всё бросай, да иди плясать;

улыбайся. гляди светло. перешагивай. не робей.

это всё тебе повезло. это все: повезло ж тебе!

 

и идёшь - одинок и наг - сомневаясь во всех, во всём;

над болезнями, смертью над, на груди - легион наград, легион гудит за плечом:

 

веселее!

дробя, рубя -

одиночкам не нужен взвод.

опрокидываешь в себя одиночество, и - вперёд.

 

 

19 июля 2007

1.

 

улица пахла тобой,

мёртвой травою;

 

ветер - сквозной,

но тёплый,

почти горячий;

 

солнце окрасилось в красный,

рана зияла;

 

я зажимала её,

но любовь не спрячешь.

 

2.

 

все, кто носили чувства слегка на вырост

[кто на руках, кто на прогулку в парке] -

встали, и даже время остановилось:

 

невыносимо

жарко.

 

3.

 

невыносимо близко твои ладони

невыносимо губы и привкус мятный

из небольшого, полуживого дома -

плачет а.н.вертинский невероятный.

 

словно кино романтическое, про чувства

словно песок под веки попал и в горло

я не грущу. грусть в рождество - кощунство.

это всё действие крепкого алкоголя.

 

это всё дно пластиковых стаканов

наших бумажных и электронных писем

[нынче так редко пишут.. и это странно]

[я не пишу стихов потому что бездарь]

 

впрочем - об этом - редко кто - не-напишет:

 

- все, кто носили чувства в толпе, на люди;

- все, кто снаружи светел и непорочен;

- кто указательным пальцем на нас - повсюду;

 

впрочем..

 

4.

 

нашу любовь бездомную, рифмы, прозы

[всю эту неприличную раздевалку],

а.н. вертинского, все эти слёзы-розы -

 

невыносимо

жалко.

 

 

[...]

 

откровенность пальцев, локтей, коленок

мы знакомы с неделю, значит - почти с пеленок

[ты меня - из тысячи незнакомок.

я тебя - из тысячи, за бесценок.]

 

проходи, я принимаю тебя на веру,

оставайся рядом навечно или на вечер -

я, глядишь, освою твое наречье

[говорить - навряд ли, но понимать - наверно].

 

человек, как и всякий зверь - состоит из клеток,

ни в одной из них не дано обрести покоя -

все, что осенью, зарекаясь, сбривал под корень -

вопреки зарокам, вновь отрастает к лету.

 

[...]

голова трещит, словно слабонький лед наречный,

подползает тоска колючая, как терновник,

мы, шутя, бросаем слова на ветер,

ветер - ловит.

 

 

[...]

 

в.л.

 

.. я хочу, чтобы слышала ты,

как тоскует мой голос живой..

(с) а. сурков

 

он горькую песню кладет под язык, говорит: "карамель"

и яд растекается светом в моей голове -

и я - словно маленький мальчик в огромном лесу -

припев подхватив

через чёрные лица несу:

 

и слева, и справа

в угрюмом молчаньи стоят

те, мимо кого я, печали своей не тая -

несу эту песню,

идущую горлом, навзрыд,

про то, что ничто не забыто, никто не забыт.

 

как маленький мальчик - я верю в победу над злом

и пусть моя вера - песчаная башня под слом -

но всё же - не всё безнадёжно на этой войне

покуда ничто не забыто в моей голове.

 

я слышал как тонет атаки отчаянный крик.

как пуля, входя, произносит своё чик-чирик.

и белая вспышка вживляется в белый билет -

я твой оловянный солдатик. станцуй мне балет.

 

станцуй мне, родная.

станцуй мне, родная страна.

я гордо иду под твоими знаменами - на

 

[куда б ты меня ни послала -

            я вечно в строю -

не плачу.

            не жалуюсь.

                        горькую песню пою].

 

 

[...]

 

В эти сны, чёрно-белые, с титрами,

В этот город немой над Невой,

Я впустил Твою музыку тихую

И она говорила со мной.

 

Повторяла, занозила, мучила -

Не вернуться уже, не вернуть.

И тоска - загрудинная, жгучая -

До светла не давала уснуть.

 

Мимо парка, кофейни, закусочной,

Без раздумий покинув кровать,

Я бежал, задыхаясь, за музыкой

В безнадёжной попытке - догнать.

 

Проступали из мрака - полосками,

Отголосками пыльных гравюр -

Узкобёдрые улицы плоские

В обветшалых домах от кутюр.

 

Лишь под утро - измучен синкопами,

Поражён тишиной ключевой,

Я очнулся - тревожный, растрёпанный,

А вокруг - никого, ничего.

 

Только сердце, безрадостно тикая,

На последних аккордах сбоит.

И тоска - чёрно-белая, тихая -

Проникает за шторы мои.

 

 

[...]

 

до боли затертый мотивчик..

 

отболит отсмеется отплачет

колокольчик тревожный в груди

это значит - все будет иначе,

подожди.

 

не спеши. торопиться не стоит.

все случится в особый черед

по привычным канонам историй -

все пройдет.

 

нас закружат метелью раскосой

декабри, январи, феврали..

даже эта, последняя, осень

отболит.

 

 

хочу петь басом (с)

 

владимиру беляеву посвящается..

 

начать с начала, с чистого листа,

намеренно не признавать законов,

в ночи, молясь картинке заоконной,

стаканами прозрачную хлестать;

 

напившись вхлам, в стекло уткнувшись лбом,

рыдать темно и глухо, до потери

сознательного облика, затеять

смертельно неприятное с собой.

 

нет. нет. не так. опять начать с нуля.

носить корсеты, платья, сандалеты

и рифмовать браслеты-эполеты

[чего-то там еще, тра-ля-ля-ля];

 

потом спешить на бал: блондин, брюнет,

записки и любовные томленья:

поэт - в бреду. поручик - на коленях.

все прочие - стреляются.. но нет!

 

опять не то. сначала - быть никем

не признанным, но гением - беспорно,

песать стехи. читать друзьям. упорно

выращивать - как розу в парнике -

 

признание [с заглавной буквы пэ],

заматереть. начать давать советы

второстепенным маленьким поэтам,

издать тома, внушать, вступать в сп.

 

нет. ни за что. раздать. уйти в леса.

уединиться. отойти от мира.

не возжелать. не сотворить кумира.

лица не мыть. стигматов не чесать.

 

питаться манной, слышать голоса,

спать под дождем, на стуже, на рогожах.

творить добро. любить любых прохожих.

но главное - не мыть. и не чесать.

 

опять не то.. ах, что же ж делать мне?..

ужель пропасть? при всех моих талантах?!

при стольких-то возможных вариантах.

быть незаметной, неизвестно... нет!!

 

начать с начала, с чистого листа..

 

 

[...]

 

запах травы, земли, реверанс тепла

облако балансирует на краю

в радужном мареве музыка растеклась

я под неё не ведаю что творю

 

ноги промокли, насморк уже вот-вот

я же как дурочка с дудочкою во рту

нежность вдохнув выдыхаю такой гавот

что на две четверти радость, на две - азот

все остальное - хмель, молоко и мёд -

тонкая ящерка пляшет по животу.

 

небо с огромной солнечной головой

падает мне на плечи, но мне - легко

этой протяжной песенкой горловой

плыть мимо кепок, сумок и каблуков

 

сквозь суету и сутолочь, напрямик

[я тебя запятнала, теперь - води]

небо щекочет нёбо и в этот миг

ящерка замирает в моей груди.

 

 

[...]

 

я не умею быть пятой, скажем, или седьмой

мне наплевать сколько было их, сколько будет

только сегодня, в данный момент, ты - мой

я - твой единственный -

можешь играть со мной

можешь смотреть

можешь..

 

стоп.

унесите пудинг.

 

[...]

 

мама не заругает

пойдем в кино

будем в последнем ряду целовать тебя;

в красном трамвае - красное пить вино

ждать, когда ангелы [венечка] вострубят

 

дай мне кольцо

на пальчик на память дай

мне его камушек целовать, прижимать к груди

только [ты слышишь?] только не уходи

только не покидай

 

глупо - вот так

выпрашивать

правда ведь?

 

глупо - вот так - пойти,

а направо - смерть.

 

глупо остаться там, где никто не ждет

и прорастать, растягивая живот.

[...]

2.

 

вениамин.

 

я не знаю как рассказать.

был полный зал. ты закрывал глаза.

я тебя видела в пятом [прости] ряду

и повторяла: дура, о нём - не думай.

 

.. и повторяла песню - куплет в куплет

я вас люблю [прости] вы [конечно] нет.

 

стой. подожди немного. не уходи.

что-то [вот так] вот так вот [!] поет в груди.

 

что-то берет за горло

и не спастись

что-то, что вряд ли можно списать на стих.

не торопись. постой еще пять минут.

ну же.

почувствуй.

я ведь живая.

 

ну!

 

3.

 

нижний новгород. киев. санкт-петербург. москва.

самолеты летали. поезда стучали колесами.

мы воровали счастье. у воровства

не существует поэзии. только проза.

 

утро.

за ночь измятая простыня.

шепот [оглохнуть прежде]: прости меня.

 

я тебе все прощу.

я тебя отпущу.

 

не поминай меня.

 

[...]

 

щупали пульс. после - смотрели издалека.

спрашивали - а что случилось? а как?

я - наблюдала со стороны - рукав

кажется был порван.

 

поздние сожаления и слова

как же противен весь этот бред - от вас

весь этот блеф, правильных лиц запас,

выглаженный проворно.

 

Боже, какое счастье, что я - статист

в пьеске, где каждый - гладок и бархатист

жизнь моя, переписанная на лист

сыграна однократно:

 

этот рассвет, равно как и закат,

эти - сплошные - по небу - облака

не отменить. не изменить никак.

не отмотать обратно.

назад к списку финалистов

 

Ольга Мельник - финалист конкурса 2008 года

 

(ОТ ХОЛОДА ДО ТЕПЛА)

 

(ЧУЖИЕ РАДОСТИ)

 

Пройдите мимо нас и простите нам наше счастье!

Ф. Достоевский

 

Эта зима никогда не кончится.

Западный ветер залеплен скотчами.

Хохот – расколотым колокольчиком:

Крыша съезжает. Зима – не кончится.

 

В городе – вести: чужие радости.

В комнате – десять свинцовых градусов.

С жизни такой по воде, как посуху:

Вечный покой и зима без просыпу.

 

Где-то, под туш истерично лающих,

Рысью – под душ и в прозрачной маечке

По полу шлепает

Успокаивающе.

 

 

(ХЕЛЬ)

 

Минимум выжит, погашен, а всё, что сверх, –

Выложит вечность из острых осколков льда.

Слушать сквозь сон – неотвязный ослепший снег

Будет идти всю ночь по твоим следам.

Остекленеет боль, отупеет цель,

В тéльце фальшивой ноты замрёт игла.

Это не выход, деточка, это хель

Пьёт тебя миллионом голодных глаз,

Бьёт тебя ветром, швыряет в лицо числом.

Будешь, фарева будешь, зато не та,

Как до весны доносят в утробах зло

Снежные бабы с улыбками в мёртвых ртах.

Горлом, губами – кровь не согреть, прости,

Пульс не прощупать, смысл, отошла уже

Дальше. Не выдох, деточка, это в стынь

Чиркать о коробок, последнюю спичку жечь.

 

 

(УБЕЖИМ ДО ОБЕДА)

 

Слушай: скажу тебе страшную тайну –

В этом заборе расшатаны прутья.

Сонные няньки не смотрят за нами,

Мы до обеда отправимся в путь, и

 

Нас не догонят директор детсада,

Хищные детки, собаки сыскные…

Я не умею, но знаю, как надо,

Я покажу, как дойти до весны, и

 

От лагерей, матерей, математик

Высших (название веет масонством) –

Тропкой в овраг, где цветы мать-и-мачехи

(Первые в городе!) вспыхнут на солнце,

 

Где теплотрассой согретые травы

Так зелены после снега, и если

Через ручей и всё время направо –

Там будет море, а вовсе не… Здесь нас

 

Вновь будут строем водить на площадку,

Пичкать борщом и картошкой проросшей…

Пусть ни прощенья потом, ни пощады –

Мы всё равно будем счастливы. Что же ты,

 

Слушай…

 

 

(ПРАВИЛА РАЗДЕВАНИЯ)

 

1.

Так и думаешь – вот оно,

Думаешь – вот оно.

Куколка, что у тебя под свитером, что за бабочка у тебя под коконом,

Кто у тебя под коконом?

 

2.

Обойми меня, не включай огня, не найдут, отстанут.

Там под первой бронёй через сердце идут составы,

Там стращали, душили, резали-зашивали,

Посмотри – нас почти не осталось, зато живые.

 

Обойми, отступает боль, затихает битва.

Там второю рогожей радость твоя закрыта,

Радость твоя свободна.

 

Там живут золотые солнца, летят золотые птицы,

Шизоглазые дети, каких не бывает в детстве.

 

Обойми, отступает смех, наступает позже.

Там под третьей шкурой дышит хтонический ужас,

Из глубин всплывает, глаза закрывает, глотает комок…

 

3.

Отпусти меня, под четвертой опять никого.

 

(ДУДКА)

 

не ворковать тебе голубем ласточкой не свистать

плоть твоя полая суть твоя пустота

 

полое тело пела внутри волна

мёртвое твоё дерево медные клапана

не оставляй меня господи я не смогу одна

 

нет твоей музыки где же твоя душа нет у тебя ни души

кто тебя пальцами гладил кто же в тебя дышал

 

 

(ЖИВЦЫ)

 

1.

Это город полых пустот, немот.

Малый ангел, ходишь – не жив, не мёртв.

Малый ангел, птичье твоё житьё,

Здесь никто не смог тебя взять живьём,

Ни душой, ни суженой, ни женой,

Здесь никто не видел тебя живой,

Здесь никто не помнит меня живой.

 

 

2.

Это сказка ска не с того конца.

Это мир ловил тебя на живца.

Это кто там ходит да застит свет?

Там под снегом ходит живой живец,

Там под снегом ходит живой живец.

 

 

3.

Это видишь, видишь, едва дышу,

Ни следа, ни повода не ищу,

Не ищу ни праздников, ни богатств –

Дай мне, Боже, правила и врага.

Скажет Боже: вот золотой дракон,

Выбирай его правилом и врагом.

У него горячая чешуя,

У него колюче и тяжело.

Не отступит в прави, найдёт во сне,

Это значит – будем играть на все,

 

Под присмотром будем играть во всё.

 

 

(ПЕРВАЯ ПЕШКА)

 

Бог – разыграет гамбит против белых,

                                        с самим же собой,

В старые клетки расставив усталых подсудных.

Нагло заржут офицеры

                                        и вклинятся пешки свиньей,

Дело закончится матом и битой посудой.

 

Я – ни слона на бегу, ни коня на скаку,

Я никогда не смогу отсидеться, явиться в финале.

Из ряду вон, из-за печки пинком выгоняя судьбу –

Первая пешка – едва Е4 – и сдали.

 

 

(АМФИТЕАТР)

 

Ну всё. Простись и уходи.

Не дли спектакль для идиотов.

Чтоб – навсегда, чтоб и в груди

Издохло трепетное что-то.

 

Прочь – по ничейной полосе,

По пустоте, в притихшем зале.

Последний акт окончен. Все

По стенам ружья отстреляли.

 

Какой уход! Какой финал!

Какая стать, какая наглость…

А если крикнуть – в полный зал –

О чем боялась с глазу на глаз?!

 

Да мы на сцене – два шута,

Народ смешим, а не пугаем…

А дальше – тишь и пустота,

И маета – уже другая.

 

 

(ПЕРСЕФОНА)

 

А не будешь расти – заберёт тебя мёртвый бог.

А не буду я здесь расти, ничего не хочу, не люблю никого,

 

Потому что нет у меня ни ума, ни сердца, ни рук, ни ног,

Потому что Деметра во мне течёт, родниковая кровь.

На порог Деметра выходит с пустым ведром,

Говорит – созревает мир, созревает мир.

 

А сама я сплетаю слова, расплетаю слова,

Я Деметрина донечка, тоненькая трава,

Я спала, я зерном себя в землю спрятала,

Пела, плакала, ничего не сделала, никого не спасла.

 

Если станет чёрная ночь глуха, приходи за мной,

Дай мне имя – моя Персефона, гранатовое зерно.

Стебли мои – на ветру, корни мои – в Аид,

Дай мне выключить свет, с мёртвыми говорить.

 

…Потому что нет меня, нет, потому что нет.

 

 

(И ВСЁ…)

 

Уверенно, как по карнизу во сне,

Кривая везёт. Продолжается шоу.

И всё, что захочешь, из воздуха – в снег

Нечаянным чудом, колечком грошовым.

 

В раздрае высоких и мелочных сил

Рассеянный промысел (вряд ли Господень)

За все «никогда ничего не проси»

Срывает стоп-краны и стрелки отводит

 

На самые главные десять из ста,

Проводит по правому краю закона.

…и вновь на весу застывает металл

И с курса сбиваются антициклоны.

 

И всё, что захочешь – и будешь права

И в праве – по правилам и по легендам.

…

Но только до рвоты болит голова

И кости по-птичьи тонки под рентгеном.

 

назад к списку финалистов

 

Евгений Никитин - финалист конкурса 2008 года

 

 

* * *

 

Мы проходим сквозь твои руины, город белый, город нежилой.
Где часы покоя и рутины, и любовь с еловою иглой?
Наши души – клочья парусины, лоскуты, а память не могла
выткать хоть немного паутины для летающего барахла.
Время не давило, не ломало, не соприкоснулись полюса.
Дети, дети, все вам было мало, погодите, время не настало
распускать цветные паруса.

Кто остался дома, как помещик, в шорохе, да ворохе страниц,
в сполохе, да холоде померших с поскрипу велосипедных спиц,
кто уехал и сменил на мыло шило, а про мыло позабыл,
кто вернулся. Я вернулся было, но туда, где никогда не жил.
Время хлопотало и молчало, надевало серый лапсердак.
Слушай: "На колу висит мочало, значит, начинаем все с начала."
Начинаем, только дайте знак.

 

 

* * *

 

Писатель должен быть постарше -
седым, морщинистым таким,
в повидле весь и манной каше,
с огромным носом шутовским.

Вихор - как парус одинокий
белеет над просторным лбом.
Он весь в своей стране далекой,
где пишут девушке в альбом.

Он помнит время золотое,
щенячье глупое тепло,
то мимолетное былое,
что вроде бы произошло.

 

* * *

 

Который год я вижу тот же сон:
как осенью, на фабрике «Мезон»,
какие-то творятся непонятки,
мелькают пиджаки и пятки
(как осенью, не той, что для живых, -
кладбищенской, прохладной и ленивой,
и, листвяной украшены лепниной,
все улицы в пижамах дождевых)…
Итак, «Мезон». Зачем он, доложи,
вмонтирован в ночные миражи,
исколотые синими огнями
измятые еловыми локтями?
Не в имени ли дело, господа?
Не в имени ли прячут города
и улицы, и фабрики-заводы
разгадку их таинственной природы?
Но нет: слова, слова... Который год
я создаю - гостеприимный крот -
для равного невидимые норы,
где запах свеч и глиняной земли,
и светляков проворных патрули,
куда не вхожи дураки и воры.
Они глядят на шумные слова -
им не проникнуть в сон. Они поймут едва
значение прозрачных перекличек
без пороха и спичек...

 

* * *

 

Как утешительно звенит

прозрачный ключ канцелярита,

как он бежит сквозь эбонит

медлительно и деловито...

 

Его ошибка всем видна,

и непритворная обида,

как эта капелька вина,

что обронила нереида.

 

У нас - сухой закон стиха,

слепая жажда, злое тленье.

А здесь - кристалла и цветка

"развитье и осуществленье".

 

* * *

 

Кольцевой вспотевшую баранку
вывернув и вынув из гнезда,
к нам дела приходят спозаранку,
словно птицы или поезда.
Спят еще усталые игрушки,
спит земля в сияньи голубом,
вывешены души для просушки,
но отсюда кажутся бельем.
Между тем, делам не до прогулок -
в масках и с двустволками в зубах
обложили сонный переулок:
высунь нос, и вот уже - бабах.
Все же есть в них что-то очень птичье:
четкий профиль и гортанный крик,
птичий мозг (когда он есть в наличьи),
птичий неразборчивый язык.
Город просыпается и стонет,
ржавые суставы дребезжат.
Может быть, сегодня он не тронет
тех, кто убедительно визжат.
Дождь прошел, мы вышли из подъезда,
прислонясь к дверному косяку.
Не узнаешь из какого теста,
если будешь прыгать по щелчку.
Облака, как выжатые тряпки,
листья, словно лапки стариков.
Поименно всех заносят в папки,
тапки выдают и будь здоров.

 

* * *

 

Ловца не удивить ни перебранкой птиц,
ни тенью за спиной, ни скрипом половиц,
но кто же по утрам играет на свирели?
Я знаю, где растет зеленая вода,
где белая листва, как тонкая слюда,
но там, где живы мы, они перегорели.

У человека есть разлука. Он спешит,
он, словно старый мух, на солнце мельтешит,
он, как пузырь, надут люминесцентной болью.
Он сам себя забыл на письменном столе,
в ботинке, в сундуке, в неглаженом белье,
в походном рюкзаке меж спичками и солью.

Поэтому боюсь, когда не спит сова,
когда в руке река, когда в траве трава,
и во дворе – дрова: вокруг – скороговорки.
Я знаю, все не так. Все не должно быть так.
Особенно, не тик. Поскольку тик – не так,
поскольку тик живет в своей глубокой норке.

 

* * *

 

Вершок и Корешок - два друга-древоточца:
их почерк диковат, походка нелегка
и хлопотлива речь - не "хочется", а "хоцца",
и не "сосуд греха", а "баба на века".
Когда танцует пух, и сквернословит сладко
соседка, и когда сверчок играет в мяч,
когда снуют в воде планктон и пузырчатка,
когда в ветвях сидит русалка (то есть грач),
Вершок и Корешок стреляют по жестянкам,
Вершок и Корешок пугают голубей
и дарят сотни ласк сисястым негритянкам,
вытряхивая их из мокрых бигудей.
Тем временем, вокруг кровавые заплаты
и мертвая земля в уверенных следах:
к нам Урфин и его новейшие солдаты
со стружкою в своих железных бородах.

 

* * *

 

Музыка погасла наверху. Это неожиданно случилось. Словно меломану-лопуху что-то недоступное открылось. Он на полуслове оборвал пестрых нот невидимую ересь и с тех пор уже не горевал, и остепенился, словно через тонкий слой загадок и ключей, следствий потаенных паутину он увидел в хаосе вещей смыслом осененную картину. В этом состояньи не поют, прячутся, пытаясь все запомнить: этот недоверчивый уют, холод опустелых белых комнат, шепот стекол – что-то о своем, танец запыленного фарфора, стол, обжитый всяческим хламьем, очертанья странного прибора. Музыка ушла сквозь череду дней, сменилась сном и тишиною; если я по лестнице иду, кажется: она еще со мною – помню, раньше каждого жильца провожала – нянька и привратник – и пустые, черствые сердца оплетала, словно виноградник.

 

* * *

 

Разлиты в электрическом дыму
железных листьев тонкие сюиты.
Похожие на маленьких муму
кассирши разноцветные сердиты.
Метро, в твоих раскидистых руках
тепло, как в продуктовом магазине,
где, со снастями юбок и рубах,
все тети, дяди, дети - на резине.
«Где ты купил зеленые очки?»
«На кольцевой у бабочки-скрипачки,
пиликавшей, как будто вопреки
царившей всюду океанской качке.
Нас вынесла огромная волна
и схлынула, но, верно, не людская:
так пафосная звездная война
выносит уцелевшего джедая,
так плот из прелых листьев и мацы
выносит верой крепкого раввина
туда, где объявляют мертвецы
и темных лиц натянута резина.»

 

* * *

 

Послушай: церетели, цинандали,
шаланды, и биндюжники вставали
в мякине хлебной, в ржавчине речной,
но снова мы друг друга целовали,
но снова мы куда-то уплывали,
как эти непонятные кефали
влекомые воздушною волной.

Зачем же ты, мой враг, меня читаешь,
как будто бы немножечко пытаешь,
любимая, лиловая, листва,
листай, берестяная, будь как дома,
когда ты руки прячешь, невесома,
когда ты совершенно незнакома
и выткана из антивещества.

Что до меня из этого сказали,
ведь что-нибудь конечно же сказали,
и плавали, и пели, и летали,
и чешуей сверкали ледяной.
«Гомункулюс, эфир, элементали
и город в перевернутом кристалле».
Про город в перевернутом кристалле
я повторял за вами и за мной.

Зачем же ты, мой друг, меня пытаешь,
зачем то вечереешь, то светаешь,
то дымка, то сплошная синева…
Восьмую строчку спрятала седьмая,
за точкой притаилась запятая,
тем временем, земля совсем седая,
а я забыл финальные слова.

 

назад к списку финалистов

 

Владимир Беляев - финалист конкурса 2008 года

 

*   *   *

 

Городок от мороси набряк.
Подытожен список дней погожих.
Обернись на ветер ноября –
конвоира мерзнущих прохожих.
Подступивших слез не удержи.
Не стыдись, что все невыносимей
соблюдать характер и режим
в атмосфере жесткого предзимья.
И шагай по скверу, вороша
прошлого неубранные кипы.
На ветру беспомощно дрожат
тощий клен, внушительные липы.
На ветру – гуденье фонаря,
в голом полнолунии перрона –
черные вороны ноября.

Выпорхни за край календаря,

бессезонья белая ворона.

 

Вернеру Гейзенбергу*
 I
От суеты – к ромашковым сюитам.
Трясусь в электропоезде транзитом
и в полусне ловлю, ловлю напев.
Контроль теснит дорожную торговлю.
Заранее червонец приготовлю,
вернувшись на мгновение в купе.

Вальяжный ревизор доволен взносом.
Попутчик вот чуть-чуть и клюнет носом.
И рельсы не закончатся пока
мы чтим воздухоплавательный кодекс,
пока летим согласно плавной коде,
к сиреневым слоистым облакам.

II
Я влился в затяжное межсезонье.
Я привыкаю к сумеречной зоне,
как ведьма привыкает к помелу.
В нарядном туристическом Париже
мне кажутся свои потемки ближе
и сказочней, чем «entre chien et loup».

Как триллер в неуютном кинозале,
я наблюдаю в Лувре и в Версале
картины и предметы старины.
Ведь так я сам, – дитя хрущевских хижин, –
упрям, консервативен, неподвижен –
зову, зову себя со стороны.

III
Живу себе на родине в рутине.
Работа – дом, а прочие пути не
верны, да и ведут уже не в Рим.
Я от детсада следую к погосту,
я так исправно действую по ГОСТу! –
надежен, предсказуем, измерим.

Но дней моих суровая подруга
не вытерпела быта, и под ругань
я вслед за ней пакую чемодан.
Мы бросим дом – отправимся к истокам.
Мы станем жить в гармонии с востоком
и письма относить на Шуудан.

IV
Мой брат обрел покой на дне стакана,
сестра томится в кадке великана. 
А великан садится за мольберт.
Рисует, перед замыслом робея,
и кистью оживляет скарабея,
и нарекает оного – Альберт.

Я жил в коре, развился до имаго
и понял все, что чувствует бумага,
доступная чернилам и ножу.
Теперь, когда в раю идет проверка,  
апостол не находит Гейзенберга,
а я валюсь на спину и жужжу.

* - немецкий физик, создатель «матричной квантовой механики Гейзенберга», автор принципа неопределенности Гейзенберга

*   *   *

Евгению М.

 

В овраге залегли враги.

вокруг – черника и коряги.

Враги открыли флягу браги,

доев творог и пироги.

 

В овраге залегли враги –

отряды викингов, варягов.

Стратегия проста – отвага.

Глаза – проворные клинки.

 

В овраге залегли враги.

Но могикане на пирогах

гурьбой, преодолев пороги,

плывут вдоль берега реки.

 

В овраге залегли враги.

Они погибнут, как герои.

Индейцы их не похоронят

в земле родной Америки.

 

Мы сгинем, словно те враги.

Но не в Валгалле, а в Геенне.

И недоскажем мы, Евгений,

великих слов. О, как траги...

 

*   *   *

Речь обмельчала, на дне различается ростра,
флаг полинял. Современность – фантомная зона.
В пятницу – как на убой – на Васильевский остров.
В каменных джунглях сливаюсь с толпой Робинзонов.

На перекрестке – словарь, усеченный до крика.
Гул, завыванье сирен. Безнадежно. Попсово.
Я – безъязыкий связной, откровенный заика –
в тайном кармане зашито последнее слово.
 
Больше храбрюсь, но в итоге – за ним не полезу.
Сгину, на скучном диване кукожась и куксясь.
Кто языком прикоснулся к вселенскому срезу,
понял – реальность по вкусу похожа на уксус.

Понял – у старого века неправильный прикус,
и не присуща породистость новому веку.
Мы – дикари, возвратясь к первобытному крику,
скопом сорвемся в безмолвие – в мертвую реку.

 

*   *   *

 

Не на замерзшей Черной речке,

Не на цветущем Машуке –

видна фигура человечка.

Маньяк-убийца? Моджахед?

Чудак – обидчивый, плаксивый.

Ущербный, лишний лиргерой

бредет по дачному массиву

весенней слякотной порой.

О чем он думает? И кстати –

а думает ли вообще?

Он – садоводства председатель,

властитель грядок, овощей.

Он рассуждает о державе,

о вологжанке-Натали,

о том, что скоро с крыши ржавой

исчезнет зимний нафталин…

Пройдет еще шагов двенадцать

и, оп! – ударит в грязь лицом.

Он поспешит с землей обняться,

сраженный авторским свинцом.

Кепарик на глаза надвинув,

я скроюсь в близлежащий лес,

Вприпрыжку, сам себе Мартынов!

По кочкам, сам себе Дантес!

 

Ремонт

Сдираешь блеклые обои –
по стенам шпателем скребешь.
Как метростроевец в забое,
корпишь, кряхтишь: «Ядрена вошь!»
Штрабишь на сто втором дыханьи.
Забывшись, но штрабя-долбя,
бледнеешь, переходишь грань, и
проваливаешься в себя...

Трезвонят школьные куранты, 
по лестнице сбегаешь так,
как будто контры-диверсанты
взорвали аммиака бак.
Ботаник чахнет на продленке, 
терпя училковский террор.
а ты, как снайпер по «зеленке»,
крадешься через темный двор.
Шпана посматривает косо,
поди – проверит «на слабо»,
а ты знаком с искусством бокса,
как Рэмбо с творчеством Рэмбо.
И правда ведь – кто несогласный,
тот безударным не уйдет.
У мамы – шок, беседа с классной,
вердикт от папы: «Идиот!»
Кого волнует, что в тетрадке
недопрочерчены поля,
когда…

...дыра в кирпичной кладке,
Шумят ночные тополя.
И в небесах расставил сети
наводчик лунного луча.
За дверью – адские соседи:
«Беляев, сволочь, отвечай!»
Четырежды чихнув от пыли,
попутно остужая пыл,
ответствуешь: «Они не били,
меня любили, я любил»
Растерянно меняя лица,
ты сам меняешься в лице.
Ремонт окончен. Детство длится,
как звездный плеск, как свет в конце.

 

Мартовская готика

 

Погасли фонари. Причина

в курьезной мартовской грозе.

Но электричество починят –

к рассвету разомкнут КЗ.

Ползет туман. И дело к ночи,

и каждый дом похож на гроб,

и потому доволен очень

сентиментальный мизантроп.

Уж темноты пугаться? Мне то?

Однако город не ослеп –

луны старинная монета

нанизана на нитку ЛЭП.

Наиглавнейший энергетик

всплакнет от зависти ко мне –

какой малюсенький поэтик

гуляет при большой луне!

 

Якшино*

Я прятался в заброшенный овин,
не признавая бабушкин свекольник.
Еще не зная, что такое сплин,
по вечерам слонялся меж руин
усадьбы, школы, церкви, колокольни.

Крошился под ботинками кирпич.
Сползал паук по ветхой штукатурке.
Еще не зная, что такое кич,
я видел – нарисованный Ильич
сидит на пне в студенческой тужурке.

Высокий берег. Шустрые стрижи.
Тоскливый плот. Туманная рыбалка.
Еще не осознав пределов лжи,
тревожился, что леска задрожит,
и пойманную щуку будет жалко.

Мельчает и сужается река
в местах, где все изведано, но зыбко;
где я сыграл плохого рыбака...
Срывайся, гениальная строка!
Плыви себе, серебряная рыбка!

 

* деревня в Тверской области

 

назад к списку финалистов

 

Андрей Дитцель - финалист конкурса 2008 года

 

 

***

Тлеет, как огарок,
солнце за рекой.
Сделай мне подарок,
пусть совсем простой:

право на ошибку,
право на пустяк;
золотую рыбку,
в банке или так,

пушку или саблю,
книгу (я прочту!)
но сперва кораблик,
чтоб играть в порту.

Бог бросает кости,
выпадает пять.
Спой мне или просто
волосы погладь.

Ночь и темь лениво
бродят по дворам.
Сделай мне красиво,
а усну я сам.

 

 

***

Назови мне несколько отличий,
кроме самых явных: гуще мгла,
непривычна тяжесть, непривычно
непослушны вещи и тела...

Дышим ли под водной толщей, либо, —
с чем ещё не свыкнуться самим, —
трёмся друг о друга, как две рыбы,
зная, но не веря, что творим?

Пахнет травами и терпким потом,
мягкий ил укрыл речное дно.
Неужели мы составим что-то
цельное и целое, одно?

 

 

***

 


На склоне оживает бурый вереск,
март прогревает воду и траву,
уносит лёд и гонит рыб на нерест,
удерживает лодки на плаву,
бросает горсть зерна и щепоть пепла,
не оставляя никаких причин
грустить, что так прекрасна и нелепа
любовь двух женщин или двух мужчин.
И небо день за днём теплей и шире.
И мы, остановившись на бегу,
сейчас одни, пускай не в целом мире,
а здесь, на этом тихом берегу.

 

***


В марте по небу скитаются тусклые рыбы.
Видишь, повсюду вода, не дождаться ковчега.
Суша всё меньше. Мы гибнем с тобой. А могли бы
вместе уйти по последнему талому снегу.

Нам бы в пути помогали герои и боги,
я бы учился любить тебя верно и тихо,
гладил бы волосы, трогал бы тонкие ноги.
Так и глядишь, избежали бы горя и лиха.

Вот и вода у ступней. Прибывает к коленям.
Море сильнее любого, любому по росту.
Ты понимаешь внезапно: нет смерти и тлена.
Мы просыпаемся рыбами. Как это просто.


***

Чернеет снег на старой даче, к тропинке клонится забор. 
На простыню излился мальчик и с живота остатки стёр. 
В горах и долах бродят соки, и пахнет деревом с утра. 
По небу плавают молоки, а ночью — крупная икра. 
 
Есть только март, но он проходит. Длиннее день, грубее ствол, 
и во саду ли, в огороде уже давно тюльпан отцвёл. 
И я бы замер у ключицы и стал с тобой — один изгиб. 
Но не летают больше птицы, а рыбы пожирают рыб. 


***

Бог ещё затейливей, чем Босх,
он лишает голоса и слуха,
в форму льёт сургуч, свинец и воск,
по живому вспарывает брюхо.

Ты не умер, не лишился чувств —
стынешь у него на грязном ложе,
оскоплён и выпотрошен, пуст —
голый ком, ни чешуи, ни кожи.

Мир, как прежде, нежен и суров.
Рыбаки забрасывают сети.
Серебро соскабливают дети,
помогая разбирать улов.

Выгнут крюк, тупой, как божий перст,
и плывут бесформенные души
под водой и высоко над сушей,
прочь от этих тел и этих мест.


***

Отсидеться бы в спокойном закутке,
где диета и ослиная моча.
Только рыбу не стряхнуть, на поводке
бьётся, тянет, не дает тебе молчать.


Леска крутится и вьется, как петля.
Воздух шепчется с огнем, «лишь не убий»;
держит ноги равнодушная земля,
но четвертая — сильнее всех стихий.


Изначальная, в ней скрыта темнота,
что щадит от слепоты  холодных рыб,
принимает форму уха или рта,
и в груди растит причудливый полип.


***

Как случилось, что враги уходят,
жгут у стен прощальные костры?
Мягче и доверчивей природа,
и мальки выходят из икры.
Ненадёжно и волшебно, словно
подошел к концу какой-то срок.
После водолея, перед овном
не прядётся нить, не страшен рок.
Ветер обнажает плоть обрыва,
море принимает кровь реки.
Сердце в рёбра тычется, как рыба,
мягко расправляя плавники.

***

Было легко, и сейчас легко, и станет лишь легче,
утро так пахнет чаем, смородиной или мёдом,
ноша не мучит душу, груз не ложится на плечи,
тихо на кухне, в доме, в доме, во всей природе.

Что за плоды вкушал, с кем ты был днём и ночью,
кто ученик и пастырь твой, друг и любовник.
Бродишь, где хочешь, и дышишь, дышишь, где хочешь,
словно большой ребенок и никому не ровня.

Что остаётся, чтоб голос звучал без напрасной дрожи,
чтобы комком не спеклась в гортани мертвая глина...
Хочешь сберечь от погибели душу —  отдай всё, что можешь.
Будь пастухом, рыбаком, мужчиной, мужчиной.

 

***

 

Мы шли по городу в субботу (без шапок, шарфов и пальто).
не торопился на работу на тихой улице никто.
На ветках в парке пели птицы. Мы нагуляли аппетит,
поели сэндвичей и пиццы (а солнце перешло в зенит).

То здесь, то там играли дети. Мы подошли к большой реке,
уселись, расстелив газеты. (Паслись овечки вдалеке.)
И в этот день прошли печали (а баржи плыли под мостом).
Никто не слышал: мы молчали о чём-то очень дорогом.

Потом мы шли обратно в город, совсем не разнимая рук.
дул ветер в волосы и ворот. (И замыкался странный круг.)
Мелькали пёстрые кварталы, и пахло в воздухе смолой.
Никто не видел: мы летали (в двух сантиметрах над землей).

 

назад к списку финалистов

 

Елизавета Яровая  - финалист конкурса 2008 года

 

 

  1. ***

 

Закончится осень и снова начнётся осень.

Хлеба обратятся снопами ржаных колосьев.

Пылинки, паучьи лапки, собачьи блохи.

 

Бежать бы к чертям, но, покуда дороги плохи, --

Сиди-ка, девица, в светёлке, своей деревне,

Играй с деревенским быдлом в любовь и ревность.

 

Рекой тебе будет канава, столицей -- Тула,

И страсть неземная -- соседский мужик сутулый.

Что бездна -- в бочонке, что космос -- в стакане чая.

.. И жить бесконечно, друг в друге души не чая.

 

  1. Другие девочки

 

Говорили – плачь, как другие девочки, пой как другие девочки – тоненьким голосочком, русалочкой на дубу. Дружи, как другие девочки, дрожи,как другие девочки – и умрёшь, как другие девочки – прикусив губу. Будь, говорили, слабенькой, будь, говорили,сладенькой, будь, говорили, нежною – хитростью всё бери. Будь, говорили, лёгонькой, будь, говорили, мяконькой, будь, говорили шёлковой, бархатной изнутри.

 

Где ж они, эти девочки, эти демоны в рюшечках, боги в розовых бантиках, шёлковых лепестках? Прячутся, что ли, девочки, плюшевые игрушечки, ящерками в пустынях сахарного песка?

 

Да вот же они, эти девочки – якшаются, с кем ни попадя – с любым, кто сколь-нибудь опытен, (но первыми не звонят!) Язвительны эти девочкии -- ранят острыми шпильками, но любят – мечтать, сюсюкаться, котёночков и свинят.

 

  1. ***

 

Им смешны лады, которые мы берём,

и усердие, с которым мы ноты тянем.

Они пахнут мандарином и имбирём,

эти девочки с ухоженными ногтями.

 

Эти девочки лягаются и орут,

эти девочки наращивают свой панцирь,

и со временем сквозь липовую кору –

не пробиться к ним и не проколупаться.

 

Зло и мастерски они причиняют боль,

нападая на таких же борзых, кусачих –

эти девочки с изломанною судьбой,

эти воины за право носить Версаче.

 

Их трофеи прибегают, как псы, лакать,

как лекарство, как панацею от лютой скверны –

наши души, полные мёда и молока,

бескорыстные, присягающие на верность.

 

Эти девочки в один из похожих дней –

Оглянутся вдруг и поймут, что – гнезда не свили.

Эти девочки всё красивее и бедней.

Право, пусть бы лучше уродливей, но счастливей.

 

  1. ***

 

Господи, вот бы мне в эпики – в руки меч, в башню меня, под замок, под матрас – горошин. Вряд ли, наверное, игры бы стоили свеч, не будь благоверный супруг мой таким хорошим. Признайся мне, ты ведь, Боже, его творил пообразнее, поподобнее многих прочих; мне кажется, он унаследовал руки твои, и волосы унаследовал. Даже очень.

 

А мне бы изящества, плавности бы (и праща, наверное, тоже бы вовсе не помешала…) Хотя, научи меня, Господи, лучше – прощать (Да, это когда – не казнить за любую шалость).

 

Пряма ли дорога из вечной незыблемой тьмы к Тебе, или – длинная лестница в рай витая? Я здесь, я молюсь Тебе через глаза и умы всех тех, кто хотя бы однажды меня читает – таких же заблудших Твоих поросят, как и я; и дай мне, Боже, всегда созерцать в них лик Твой, а не адские полчища чёрного воронья.

 

Прости меня, я не учу наизусть молитвы.

Да что там! – с моим благоверным, с моим царём мы даже не венчаны – мирно живём во блуде; священник пугает, что, ежели вдруг помрём, то Царствия нам Небесного, мол, не будет. Но мы ведь едины! – попробуй-ка там разыщи в едином котле, кто венчан, а кто – не венчан, и я никогда не желаю сторонних мужчин, как он, говорит, не желает сторонних женщин.

 

Душа нараспашку, над шапкой – щербатый нимб, – такой он, мой дивный, мой светлый, – за мной, гриппозной, придёт; или я, не дождавшись, скользну за ним: мне, право, без разницы – лишь бы не слишком поздно. Вдвоём, вне подлунных условностей и широт, мы вылупимся птенцами и станем – где-то в раю, как Адам и Ева наоборот – глядеть друг на друга, не зная, что мы – одеты.

 

  1. Оберег

 

Если вдруг случится, что злая смерть

Украдёт, что куколку на тесьме, --

Побреду за ней по сырой тропе,

Взяв на память лишь в волосах репей.

 

Не кручинься, светлый мой, не грусти:

Я шепну тебе, как меня найти.

Ненадолго станется волком выть --

Я следы оставлю среди травы.

 

За неделю смерть исказит мой глас,

Поволокой скроет прозрачность глаз,

Растворит печаль, раскрошит скелет,

Обратит былинкой на сотни лет.

 

На девятый день по следам ступай:

На чужой тропе будет боль тупа,

А на нужной -- острая, как слюда.

Как почуешь -- значит, тебе туда.

 

У большого каменного моста

Подбери меня, да себе оставь --

Оберегом, камушком на груди,

Незабудкой в гуще твоих седин.

 

И живи -- с живыми. Пускай они

Робко спросят: "Что это ты хранишь?" --

Ты ответь, небрежно меня держа:

"Безделушка. Любящая душа".

 

  1. Immortele Augustine

 

Там, где я беру перо,

ты становишься бессмертным,

и под тяжестью конверта

прогибается bureau.

 

Кто бы мог подумать, что

он окажется тяжёлым --

лист, исчирканный, изжёванный,

подёрнутый мечтой.

 

Расползаясь на листе,

стайки литер васильковых,

будто крылья насекомых,

начинают шелестеть:

 

Здравствуй, милый Августин!

Нынче ты меня моложе.

Нам с тобой грустить негоже,

непростительно -- грустить.

 

В тайном зале взаперти

я храню твои портреты

за стеклянными глазами.

 

Часто видится, что это

я -- смотрю с твоих портретов,

а напротив молча замер

immortele Augustine.

 

 

  1. Буриданова ослица

 

Восстать намного проще мне и

сбежать за Анды-Пиренеи,

чем примириться с расстояньем

твоей протянутой руки.

Я не хочу остаться дрянью,

еврейкой с чёрными кудрями.

но пряди, локоны, темнеют

и завиваются в круги.

 

Вот видишь, мне уже не двадцать:

воспринимай меня как данность.

Как, право, дёшево – продаться

за пропитание и кров,

и в доме собственном скитаться,

века в разлуке жить с любимым

и черноплодною рябиной

сгущать разбавленную кровь.

 

Воспринимай меня как данность.

Как буриданова ослица,

могу спастись, лишь сделав выбор:

прощай, безумный предок Ной!

Я обернусь холодной рыбой

в бездонных водах Иордана

и сгину, дабы возродиться

Великорусскою княжной.

 

 

  1. ***

 

Как только Цербер стиснет зубы,

Харон, вздохнув, вернёт медяк,

глядишь -- зима пойдёт на убыль,

моё сиротство бередя,

 

и ты взойдёшь на снег лежалый

с холодной горсточкой олив,

сказав, что просто уезжала

проведать Баренцев залив,

и очень рада мне присниться,

из мрака выйти по следам.

 

Растаял иней на ресницах,

как хрупкий вереск, как слюда,

но тяжек камень на могиле,

пленивший вешнюю траву...

 

Жаль, я пишу не как Вергилий,

по крайней мере, наяву.

 

Проснусь – и выветрится опий

с названьем "молодость слепа".

Отправлюсь стричь седые хлопья,

да над лесами рассыпать.

 

  1. Покинуть Назарет

 

Под тяжестью ресниц смиренно-длинных,

Марии снилось, будто б на осле

не убежать из Иерусалима.

Под сердцем расцветал кровавый след

пурпурной пряжей храмовой завесы.

Когда ребёнок отнят от груди,

всё присное преобратилось пресным.

Она молилась: «Господи, приди!»

 

Не свыше (но откуда же, откуда?)

видения текли сплошным дождём.

«Младенец под названием Иуда

опасен, пусть ещё и не рождён».

 

Порою вид Голгофы, осаждённой

войсками, снился погружённым в шквал.

И просыпалась – день ещё подёнок

на волю выпускать не успевал.

 

А время шло вперёд, и на заре

Господь велел покинуть Назарет.

В рассветном сине-сером небосводе

архангелы вставали на посты,

несли дежурство с райской высоты.

Следили: где помазанник Господень?

 

В момент, когда встречались их глаза,

она хотела повернуть назад,

остаться до скончанья в Галилее,--

"Прости меня, Всевидящий,"--сказать,

шершавый плат старухи повязать

и сына нераспятого лелеять.

 

 

  1. Убить дракона

 

*

 

Если прикинуть, сколько скрыто в тебе добра,
обязательно выйдет, что – где-нибудь недобрал.
Под одеждой становится колко и нелегко,
потому что в нутре просыпается злой дракон.

Он не просит еды и почти не жжёт деревень,
только бьётся истошно наружу из рваных вен,
изнутри скребёт, чешуёю кресты чертя –
ты брезгливо его выпускаешь ко всем чертям.

И кровавые крылья окутывают, как плащ:
будут снова – огонь, солома, и детский плач,
и побег до леса, и выжженная межа
на пути. А потом в довершенье – лесной пожар.

Это – сильный дракон, современный. Ему нипочём –
наши души и сёла, отстроенные кирпичом.

*


Драконы – они не простые, и помнят про все долги.
Мы часто видим хвосты их, вставая не с той ноги.
Иногда мне кажется, будто я – из дракона вся,
когда дохожу до ванной, и хвост задевает косяк;

когда открываю дверь и когтями деру латунь,
когда из меня вырывается ненависть на лету.
Быть драконом удобно – у него на груди броня,
и его не так просто обидеть дурным парням.

Безмятежно-красивые руки и злые глаза –
это то, что приманит дракона – лететь назад,
обвивать в сто колец и нещадно тащить в кровать,
а потом – оскоплять, подавлять и дрессировать.

*


Я отторгаю, я изгоняю тебя, змей-тугарин. Восстаю из пепла, вулканической лавы и чёрной гари. Твоя злоба меня не выжжет, не вытравит, не поглотит – из нутра своего выдираю шипы со шматами плоти. Каждый коготь мой – это меч с нечищеным кровостоком. Лучше битой быть, лучше – раненой, чем – жестокой.

Не за просто так достаётся праведная обитель, не бесплатная льётся в пасти высшая благодать. У меня нет сил, а поэтому – добивайте меня, гнобите, заставляйте меня страдать. И не бойтесь, что сделаете больнее толстым недрам недвижной моей души. Знать, оно – добро, раз оно – убивает змея, помогает его душить.

 

назад к списку финалистов

 

Татьяна Осетрова - финалист конкурса 2008 года

 

Звукоряд стихотворений.

 

1.  До. (Цыганское предрассветное)

 

Не гадай мне, цыганка…

(Какузин Евгений)

 

Погадаешь, мол? Ни дня без шалав!

Не по адресу цветастый ярем.

Ох, гитана, не держи за рукав, -

На ладони только шрамы и крем.

 

Не гляди по сторонам, не юли,

Вот не надо – про любовь, про досуг!

Разбежались по дворам кобели,

Захмелевшие от вёсен и сук.

 

Разлетелось из-под ног вороньё.

Что чирикаешь, цыганка? Не лги.

Здесь у каждого - по люлькам мальё,

И за средами идут четверги.

 

Здесь у каждого – и грипп, и хандра,

И романы про князей да рубак.

Где-то бьется на ветру кашкара,

Но дороги – всё в метро да в кабак.

 

Не рассвет еще, поди, не рассвет.

Мыльной пеной - облака меж домов.

Не жена уже, не друг – сухоцвет.

Не хватило на принцесс теремов.

 

Что мне – если бы, опять, да кабы -

Хоть бы ноги до утра доволочь…

 

Ты же видишь – дальше нету судьбы.

Погадай мне на прошедшую ночь!

 

 

  1. Ре. (Старомосковское. Финский квартал)

 

…Два голубя, вдрызг налакавшись рассвета, летают над кладбищем.

Какое им дело, безумным, до маленьких - нас?!

Открыты ворота. Вперед, мимо каменной бабищи,

Туда, где колдует над ямами Яблочный Спас.

 

А что голубям? Бьются перьями в свет, - закружилась головушка.

Да им ли срастить бузины переломанный хрящ!

Могильщики курят. Водитель косится на вдовушку,

Срывая глазами с рыдающей тоненький плащ.

 

Вы нынче в чести, корифеи курилок, - Карттунены, Занггелы…

А там, наверху, два пятна режут воздух, как плеть,-

Как будто кружат над деревьями пьяные ангелы,

Забывшие напрочь, куда им отсюда лететь…

 

 

  1. Ми. (Покурю не спеша…)

А.Т.

 

Сатанеет зима… Только я вам сейчас не про это.

Строит глазки февраль, прикорнув на подъездном плече.

Вы, моя дорогая, мечтали влюбиться в поэта?

Это можно понять.

Но, простите нескромность -

зачем???

 

Вы останетесь тут, без подарков и прочих идиллий.

Редактура, стихи… Беспокойная жажда тепла…

Он вернется в Москву. Ну, откупится парочкой лилий.

А в провинции снег…

Впрочем, ладно. Пусть я солгала,

 

Ну пускай – не уйдет,

Пусть останется – нужный и верный,

Пусть напишет сонет с посвященьем: "любимой жене",

Только каждый четверг

Вам супруга искать по тавернам,

И выслушивать мат о пропившей культуру стране.

 

А в провинции снег…

И зачем вас так манит столица?

На Садовом - затор. Краснопресненка бьется в гранит.

Вам, моя дорогая, сегодня исполнилось тридцать…

Ну не плачьте, прошу.

Он работал… К утру позвонит…

 

Покурю не спеша. Упрекать вас, конечно, не вправе.

Снег укроет и нас, наглотавшись дождя шелухи.

 

Ваша книжка в руках. Ваш избранник немножко картавит.

Два засохших цветка, непрожитая жизнь…

И стихи…

 

  1. Фа. (Над пропастью во ржи)

…

не хватило миров. на двоих – полтора…

опрокинутый кофе остался вчера. два птенца на свободе, разбивши семьи оболочку. мы судьбу дописали, вошедшие в раж, но осталась страница, где год и тираж, и унылый редактор никак не накапает точку.

превращаются в память следы на песке. телефон задыхается в мокрой руке, задыхаюсь и я, но звоню, пересиливши робость. от коротких гудков шандарахнуло в дрожь. и опять – за окном колыхается рожь, и на досках подъездных дверей нацарапано "прОпасть".

 

ты туда не спеши, это все наяву. я уж знаю, я в этом подъезде живу, и рисую молчанием серые строки ступеней. вдоль потресканных стен – известковый налёт. поднимаюсь в туман - за пролётом пролёт – становясь всё безумней (а скажут – мудрей и степенней…)

 

но тебе не понять. ты влюблён и далёк, суетишься, как белый тюлешек-белёк. я и так допоздна засиделась с тобой, задружилась. перерыв на звонки, пересчет трудодней… я домой на метро, ты останешься с ней. пятна кофе и секс, как всегда, назовем "не сложилось". не срослось, не сбылось, но в четыре утра отдаю на убой все мечты комара. пью стихи и коньяк - до изжоги, скуля и дичая. быть Офелией? запросто! только - в бреду - повилики с укропом никак не найду. видно, так и топиться в рутине с пучком молочая, так и ждать, так и верить, считая часы, так и мучать соседей, себя и басы, так и жить с этой рожью за окнами!.. выгляни, видишь?.. над гнездовьем кукушек – припадок зари, сквозь туманы июля спешат звонари окропить перезвоном давно ославяненный идиш трёх кварталов, двух кладбищ, и сотен котов. все дороги - не в Рим, а куда-то в Ростов, - рассыпаются вёрстами по буеракам и весям. через поле - на запад, по пьяни, навзрыд, спотыкаясь о прялки, обломки корыт - и о прочие сказки. что, полюшко, покуролесим?

 

ну давай, "Косарей" - и опять, как тогда! наливай! здесь и в лужах живая вода! мне бы выпить до дна, захлебнуться свободой - и сбыться… только пропасть зияет, глядит из-под ног, и не так уж и важен - отшельник ли, Бог - третий час монотонно твердящий: "Не пей из копытца"...

 

…

разговор не случился. к чему разговор? - для других зеленеет рябинами двор, где соседка кричала с утра: "Постыдились бы! Люди ж!.."

лучше вывалюсь - глупый птенец - из гнезда, но я завтра усну - и вернусь в холода, где на мерзлой земле колосками написано: "любишь"…

 

 

  1. Соль. (Галатея)

 

средилюдье...

попробуй, выскользни -

от любовниц, подруг, жены…

что скулишь-то? такие выкисни

и не очень-то здесь нужны.

у тебя неустройство тулится,

а за рамой – весна, простор.

только – что ты глядишь на улицу? -

пялься, девочка, в монитор,

и не вякай, покуда лечатся

все невзгоды – пустым "прости".

ты и так уже безбилетчица,

да попробуй теперь сойти!

видишь – темень! дорога – пройдена,

рельсы - в ливень да под уклон.

это, кстати, зовется Родина…

 

узнаешь ли, Пигмалион? -

не горбатую, не хвостатую,

помудрее иных сивилл.

неудобно же трахать статую,

вот под утро и оживил…

 

пусть мурлычет в одёжках флисовых,

после пива – хлебнёт вина.

сколько надо подобных, гипсовых,

чтобы – вечная новизна?

сколько надо срастаться кожами -

чтоб единое существо?

 

средилюдье горчит прохожими,

только рядом-то – никого…

 

  1. Ля. (БЕСсловное трио)

 

Богу – уБогово, кесарю - свой балбес.

Девочке – прыгать, и с ветки сбивать звезду…

 

...

В каждом подъезде включается желтый бес,

Вечно сгорающий в лампочковом аду,

В каждой замочной промоине тонет ключ,

Телом впечатавшись в рифы замкОвых свай.

Запах ремонта – привычен, едва колюч.

Звякнет, спустившийся с лифто-дорог, трамвай…

 

...

Ты задержался. Сдирая подъездный лак -

Смело на пятый, - вахтёрных пройдя далдонь.

Медная ручка потерлась о твой кулак,

Шлюхой площадочной лезет к тебе в ладонь.

Ты поддаешься…

Забилась, легла плотней,

(Стройная дива, улыбка а-ля Монро) -

Рвется к тебе из обивочных простыней, -

Ты все сильнее сжимаешь ее бедро -

 

Ритмы совместного пульса сбивают строй -

Стон…

Наслажденье – …

и оба летите вниз…

 

Ты ведь, глупыш, на сегодня – её Герой, -

Пусть на минуту побудет одною из…

Шутка ли – сотнями лапать подобных краль!

Ищешь всю ночь, - но находишь опять не ту…

 

Бес, от отчаянья, рвет на груди спираль…

Капают искры в подъездную темноту…

 

  1. Си.  (Блюз 12)

У неё был дом -

У него был дом...

Саша Ланин

 

…

этот час будет завтра зачтен за два.

Он допил "Оболонь". у Неё халва

просыпАлась сквозь пальцы, и падала возле ног.

Он, ведь, не был, как Бог. Он был зол и пьян.

хоть и числились в предках князья-графья,

но диван был по-прежнему узкий. еще глоток -

…

три четыре и пять пролетели влёт.

и в глазах у Неё растворился лёд -

столь ненужно-обыденный между двумя людьми.

так они и сидели, ловя затакт.

за окном суетился размытый тракт.

у Неё на часах было шесть, у Него – к семи.

только ливень все лил, ковыряя жесть.

Он настроил и свой циферблат на шесть,

чтобы с Нею прожить этот краденый лишний час.

мерно капли неслись из-под рая вниз,

пах из кухни разлившийся антифриз,

и притихшие стрелки часов не точили ляс.

но к семи стало ясно, что дело – дрянь.

Он - басист и прогрАммер, а в общем – пьянь.

коридор покачнулся, но выдержал этот крен.

а Она все ловила Его слова,

и на то, что знакомы едва-едва,

отвечала кивком, доедая вишнёвый крем.

Он трезвел до восьми, понимая – ложь!

ведь обычная дура. ну что возьмешь!

девять, десять - тянулись витками стальных пружин.

Он кричал, что весь мир догорел дотла…

и в одиннадцать ровно Она ушла,

на ветру у подъезда глотая холодный джин.

но часы разобьются 12 раз,

нервно дернется время – электроджаз

будет плавить минуты, слова, и Её черты.

Он стекло разобьет, закричит: "люблю",

но закончатся звуки на первом "лю-",

и безумие глянет вороной из темноты.

этот час будет завтра зачтен за два.

Он допьет "Оболонь". а Её слова

растворятся в тумане последних ночных такси.

Он разрежет портвейном любовный флюс,

джаз иссякнет. квартиру затопит блюз

и зависнет в распахнутых окнах последним си

 

 

  1. Диез.

 

Роме Точилину

http://www.grafomanov.net/poems/view_poem/4602/

 

мне осень нервы делит на волокна.

на лавке пьют, - по первой, по второй.

вливается в некрашеные окна

линялый бледно-рыжий неустрой.

 

опять дождит, опять теряю речь я

от копоти и дымной черневы -

сожженные вихры Замоскворечья

чадят в кострах остатками листвы.

 

скрипят вороны, дворники, качели,

скрипят ворота, двери, флюгера…

фломастером на каждом дне недели

написано: "Унылая пора…"

 

пора разлук. пора готовить сани,

пора, кудрявый мальчик, по слогам

писать судьбу живых листописаний

на теле тротуарных амальгам.

 

на жизни – мёрзлым пластырем – заплаты.

гони тоску осеннюю с кошмы!

 

сочатся рыжей хлябью циферблаты,

но только не гляди в мои глаза ты -

припадочной, дожившей до зимы.

 

 

  1. Бемоль. (Четвертая палата)

 

время тикает в такт беспокойного сна корпусов.

глухо хлопнула дверь, бросив под ноги клённую семень.

торопливые чьи-то шаги удаляются в темень,

где морфина сульфат отмеряет 12 часов.

 

пять шагов до стены. слева тумбочка. рядом кровать.

в этой тьме даже свет коридора горчит пенопленом.

очень трудно дышать… шаг… другой… опереться о стену…

мир шатается, падает. страшно глаза открывать

и смотреть в эту ночь, где на каждом живущем - клеймо,

где сосед мой, хрипя от удушья, царапает горло,

где икона в углу, только масло - неделю прогоркло,

и мальчишка тихонечко плачет, сжимая письмо.

постоять у стены… боль врезается, плавит виски...

как же хочется жить!!! вырвать душу из этого тлена!!!

мальчуган в забытьи. у соседа - кровавая пена

пузырится от каждого выдоха… возле руки

разбегаются складки промокших насквозь одеял,

но рука все дрожит, все цепляется, комкая простынь.

стекленеют глаза… Бог все выдумал ясно и просто,

круг замкнулся.

 

 

за окнами тихо.

двор тесен и вял.

загулявший сквозняк теребит занавески кайму.

ладно, Ангел, прощай. впрочем, демоны тоже крылаты…

начинается дождь. темный призрак четвертой палаты

не мигая глядит в предвесеннюю стылую тьму.

 

 

  1.  Бекар. (Дека декабря)

 

(Размышления на тему уходящего года)

Ответ Роме Точилину на "Вот только тогда..."

 

…

Глоток пейзажа. Утро в духе Цы.

На первое – жаркОе, Шлиман, Троя,

"Поэма без героя" – на второе.

Из школьной группы – живы только трое…

Да, впрочем, сами тоже не жильцы.

Все чаще вспоминаются песцы…

…

Остановиться, выдохнуть… Весной

На месте этих лавочек построят

Очередной Макдональдс.

Выходной

Здесь будет полон детских голосов,

Аляповатых клоунов, которым

Не выпало сбегАть с политчасов

За пивом.

И в колхоз "на помидоры" -

Не вам на преддипломную спешить.

И в небо тучей валятся стиши,

В которых мат похож на уговоры…

…

Остановиться, выдохнуть… Смотри,

Здесь даже лужи влюблены в прохожих!

Вот эта – отразила чью-то рожу,

Дорисовав улыбку )

Погляди, -

Живая мастерская отражений!

Росточком-то – не более сажени,

Но крутит листопад на бигуди,

Сворачивая листья…

 

Впереди –

Асфальт, бистро, машины, Маши, Жени…

…

Остановиться, выдохнуть… За что?

Зачем доклады, степени, инъязы?

Качнутся вековые липы, вязы -

И будут падать, падать…

На пальто

Сверчком отпрыгнет щепка.

Пахнет кровью…

Для рифмы очень просится – "любовь"… Ю,

Поверивший в спокойствие, -

Смотри!

Спокоен? Любишь?...

…

Выдох изнутри,

Из самой глубины разбитых легких…

Два бантика – с продленки и нулёвки –

Спешат домой. А следом – снегири…

…

Остановиться, выдохнуть… Пойдем,

Собой не заслоняй дверной проём

От солнечного све…

Не верю больше!

Мои друзья - в Париже, Вене, Польше,

И мир наш – мониторное стекло.

 

Хоть ты твердишь, мол – вот не повезло,

Жила б сейчас!..

Живу.

Кому ты нужен -

Влюбленный в отраженья этой лужи -

В стране, где наша лужа – puddle (the)?

Который год с тобой уже в родстве

Портвейна три веселые шестерки…

Что? Бросишь пить в Палермо и Нью-Йорке?

…

Остановиться, выдохнуть… Корой

Три месяца застынут. И неделя.

Потом вернутся птицы - коростеля,

И соловьясь. И каркая, порой.

Зеленые плакаты "Новострой"

Пойдут пастись на главную аллею.

"Я вам пишу…" - и, кажется, старею…

…

Остановиться, выдохнуть… Татьян -

Полным-полно таких по заграницам.

Чуток пожить. Попробовать не спиться,

Пока гардемаринит Харатьян.

Вернуться в Харьков.

Молча взять вина.

Чужой народ в квартире военпреда…

Ну что, немолодая привереда, -

Стакан "Кагора", в Новый год – одна,

И Ларина в кого-то влюблена?..

 

Глядишь на онемевшие ладони.

"За монитором – будущее!" (Sony)

 

За монитором – попросту стена…

 

-----------------------

Лу Ю - китайский поэт, писавший в жанре Цы (жанр классической китайской поэзии. стихи первоначально создавались как песенно-романсовый текст на определённые мелодии. чаще всего - лирика пейзажного или интимного характера )

 

puddle (англ.) - лужа

назад к списку финалистов

 

Виктор Гуревич - финалист конкурса 2008 года

 

****

 

вот месяц май, вот сонный хруст портьер -

в непонятом умом СССР

готовятся (плевать на дождь и ветер!)

к параду под рубиновой звездой,

где вождь взойдёт такой немолодой,

что сам поверит в то, что он - бессмертен!

и тянет снедью ото всех квартир!

и липкий воздух сладок как пломбир -

жизнь с каждым мигом ярче, интересней.

её так много, что её не жаль -

её за век мне не перебежать

как поле и не оборвать как песню.

сегодня я счастливый, я - ничей.

все люди поделились на гостей

и тех кто их взволнованно встречает.

из громкоговорителей поют

про мир и май, и про ударный труд,

и ветра нет у папы за плечами.

вот так бы плыть и плыть мне в головах,

в цветах, зонтах, в бессмысленных словах

туда, где всё ещё - чуднО и ново;

а то что позже назовут судьбой -

всего два слова: "подлость" и "любовь" -

два ни о чём не говорящих слова...

 

*****

 

и я молчу и ты молчишь -

мы по-другому не умеем;

любовь прекрасна как Париж,

стареющий с Хэмингуэем!

 

фонтаны мертвых площадей,

покойный сад, дворцы - все это

хранит любивших их людей

неповторимые приметы...

 

нам их не видно - ну и пусть!

мы будем чувствовать руками

их медленный, глубокий пульс

в любом, их пережившем, камне

 

но ты от холода дрожишь

и я, тебя закрыв спиною,

держу, как собственную жизнь,

перешагнувшую окно и...

 

уже узнавшую иное.

 

*****

 

Играют трубадуры в дурака

Тупицы едут в Ниццу за синицей

А ты всё о секундах свысока

Задумываешься самоубийца

Тебя на эту крышу занесло

Подкожное торнадо ли цунами

Поднявшихся каких-то крупных слов

И выбросило как кита на камни

Но в голове янтарная весна

И ноги сами пляшут на морозе

Когда бы старый мог, а юный знал

Как не дойти в дыму метаморфозном

До ночи, до жилища, до зимы

До собственной дрожащей оболочки

Как бывший царь доходит до сумы,

Любовь до гроба, а письмо до точки.

 

****

 

Засим прощай, вампир кривых бутылок,

Пустой болтун, бездельник и пижон.

Той подворотни скошенный затылок

Под лед февральский навсегда ушел.

 

Икает ветер в пьяном поцелуе,

Что свадьба, что поминки,-- снежный ком!

Прощай и ты, мой грач с печальным клювом,

И синим от мороза языком .

 

Я расхожусь с самим собой.Так могут

Рвануться - тень от тела - с высоты,

Так, оживая тяжело и гордо,

Как кони на дыбы, - встают мосты.

 

А если вдруг, задумавшись о чем-то,

В себя ворвусь я сморщенной спиной,

Гони взашей , ко всем потомкам черта,

Того кто врет что был когда-то мной...

 

 

****

 

Похож на голос головной убор.

Верней, похож на головной убор мой голос.

И.Бродский

 

он в воздухе чертил слепым углём

земное – то что ветром не уносит

все стало белым, призрачным - лишь дом

бугром темнел на выжженном откосе,

и падал на него, сходя на нет,

от кончика ножа солёный свет

 

и он, часами обращаясь в слух,

сам солнечными делался часами,

набрякшими спокойными глазами

на нас смотрел, как на безумных слуг,

и лысиной до самых дальних туч

отображал от лампы желтый луч...

 

всё так же неопрятен и небрит,

он изнутри как бедный торф горит,

от пива ли, дождей ли пьяный, шаткий.

а жизнь проходит мимо и звенит

ему, ему в бобровой страшной шапке.

всё в сумерках трепещет и кружится:

его стихи и вспугнутые птицы

 

и вниз бегут пустые этажи

хватают буквы на лету стрижи

и тает снег, стекая простоквашей

под чернозём, где миллионы крыш,

и трубы вглубь дымят, и ты стоишь,

и мне наверх оттуда шапкой машешь.

 

***

 

Коля

 

Он с детства видел всё с изнанки и словно задом наперёд

Как вверх по речке по Казанке да серый селезень плывёт

пар бьет крылом тяжелой птицы по мостовой волочит хвост

над азиатскою столицей где больше куполов чем звезд

и люди держатся картинно шуршит парча, сверкает сталь

в испуганных глазах мужчины невыразимая печаль

«Что, что тебе...» хромая фраза, приходит первою когда

Белеет смерти страшный парус в подвале долгом как вода

И крестится хозяин долу перебивая ржавый лай

собак Ипатьевского дома: «Эх, Коля, Коля, Николай»...

 

****

спокойствие, и всюду - белый свет,

на мир дощатый сосланный звездою,

где через щели афанасий фет

по ласточкам апрельской бил грозою.

и ты, сюда попавший на постой,

с открытыми глазами вечно спящий,

печальный арлекин,- проснись и пой,

играя в жизнь... ещё успеешь в ящик.

весна, как древний бог - всегда права.

вглядись в неё и сделайся умнее..

смотри, бревно трещит и зеленеет,

бетон раздвинув, плещется трава

пичуга хворостинку в дом несёт

звенит комарик в предвкушеньи пира

пока души прекрасные порывы

отчизне посвящяет "наше всё"

и город-сад маячит вдалеке

весь из тумана и ещё чего-то

невысказанного на языке

завязанном любовью и рикотой,

речь стала рыбой, озером - слеза,

круженье птиц и ветра - пантомимой,

и умирать такой весной нельзя,

хоть жить в ней - вообще невыносимо.

 

****

 

ни зелени нынче ни золота

лишь голые ветки дрожат

на улице пусто и холодно

как в дырявом кармане бомжа

 

и с ватой божественной вяжутся

моторов сухие дымы

ни слова про осень. мне кажется

мы выжили в ней...

 

..только мы.

 

***

дорога вытянулась скучно

и равнодушно тoпит всех

больница под тяжелой тучей

трещит как стиснутый орех

последний вдох живой свободы

оставь у входа...и вперед

под красным деревянным сводом

гляжу, то тот взлетит, то тот

наверно я живущий сонно

не чуя под собой Эдем

им сверху вижусь не персоной

а бледным привидением

что ж, жизнь такая вот петрушка

без правил и регламента

парит счастливая старушка

на крыльях из пергамента

оставив ужас, крик, метанье

и холод белым ставшего

уже бессмысленного камня

с её души упавшего.

 

 

***

 

Размыты стены, краски ржавы,

И кажется что даже ты

Идёшь с кухонными ножами

Собрать последние цветы

Через бревно сухого света

Тараном сбившее окно

В озлобленное бабье лето

Непроходящее одно

Как бы с оси сорвалась осень

Ноябрь, небес святая проседь

Где фонареет ото дня

И вдруг как зуб белеет в восемь

Наш дом а рядом бьется оземь

Птиц предвечерняя возня

Как ангел с белыми очами

Зима грядущая качает

Овечье маленькое счастье

Искрящегося рождества

Под тучкой порванной на части

И уловимая едва

Любовь живёт себе неслышно

В короткий год и долгий час

Уже не замечая нас

Как пьяный гость...

как третий лишний.

 

назад к списку финалистов