НАШИ ДРУЗЬЯ
Литературно-творческая студия "Среда обетованная"

ГЛАВНАЯ | Вернисаж | Пиитерцы  | Публичка | Гостиный двор | Ассамблея | Наши друзья  | Положение ЛитО  | Архив новостей


Литературно-творческая студия «Среда»
Литературно-творческая студия «Среда» (г.Беэр-Шева, Израиль)

создана в 1994 году. Студией руководили Елена Аксельрод (1994-1995), Давид Лившиц (1995-2000), Виктория Орти (2000-2005). В «Среде» около 30 литераторов – поэтов и прозаиков. У некоторых вышли книжки – как в Израиле, так и за его пределами. Студия выпустила два альманаха, тепло встреченных читателями и критикой. Члены студии регулярно публикуются в периодической печати – в Израиле, в странах СНГ, в США и Канаде, в Германии, в Новой Зеландии.

Информацию о ЛТС"Среда" можно получить у руководителя студии Риммы Зильберг

Контактный адрес:: Римма Зильберг (Ривка) sredao@bk.ru

Елена Аксельрод| Игорь Аронов| Юрий Арустамов| Сергей Бирюков| Галина Борина| Григорий Ботвинник| Алла Бур| Илья Войтовеций| Мая Закс| Полина Закс| Анатолий Зисман| Григорий Каплун| Леонид Колганов| Михаил Коробов| Феликс Кривин| Нина Лебедева| Давид Лившиц | Людмила Лунина| Михаил Носоновский| Рената Муха| Виктория Орти| Антон Паперный| Алексей Понизовский| Алена Ракитина| Ривка| Леонид Скляднев| Ярослава Фаворская| Михаил Фельдман| Елена Ханина-Дроздова| Леонид Эдельман| Семен Эпштейн| Михаил Юрковецкий

Алексей ПОНИЗОВСКИЙ

Алексей ПОНИЗОВСКИЙ

***

Я все имею – сад и кухню в доме

Я все осилил, нежеланья кроме

Всю жизнь желать – остаться дураком

Я все имею – кухню, сад и дом

Два времени в моем саду у года

Нет времени в дому – молчит природа

На кухне – ночь и каждой ночью я

Постичь стараюсь тайны бытия.

Но – не желать, как заповедал Будда

Скопилась в мойке грязная посуда

Христа Иуда предал, говорят

И мне опять возделывать свой сад.

 

из книги стихов «Кукла»

Я кукла,

грошевая кукла

без денег

за тридевять весен

в Парижском предместье.

Мне нужно молиться,

ходить за кефиолм,

которого нет ни в предместье Парижа,

ни в лавках Алжира,

ни даже в Багдаде.

Случается, я объявляюсь на Пресне,

на «Рижской»,

где пресно и сыро,

и много кефира

в мечтах и надеждах парижских.

1991

 

Ерсолим

Тело города как блюдо Господа.

Тысячи ели.

Чудо – часть авангарда.

Город жмется в астральном теле

скелетом улицы Кардо –

ищет пятый, апостольский, угол.

Ангел с юга бросает молот –

(я здесь не от сохи и плуга) –

чаша вдребезги. Мир расколот.

Три великих восстали веры.

На скамейке у Монфиори

С важным видом – миссионеры.

Я читаю, чему быть вскоре.

Сократил нам Всевышний сроки,

Всех избранников в Книге Чисел.

Переписано – на Востоке,

А прочитано – в горней выси.

1993

 

прадедам Иосиф-Давиду, Керпа-Мейеру и Янкив Цале

В трех местечках под Невелем

невидаль редко бывала

такой безусловной

как лучшие вещи Шагала

или ровный молебен в соседней небедной деревне –

жандармский мундир голубой

или древний распев на Ивана Купала.

А запахи в праздник над каждой еврейской из кухонь –

не та ли молитва, отказник,

чтоб стухла свинина –

доступный славянам мотивчик житейский.

Мы – не из лакейской!

В Талмуде не рухлядь –

наследство для младшего сына.

И гордость по Торе лоснящейся дочери Двойры

превыше указов, текущих из Первопрестольной.

А казни рассвета над дальним, над давним

потерянным морем

чертою оседлости полнят

вселенское горе,

прогоркший наш полдень,

Монблан рядового пригорка

(я точно запомнил, что масло у мамы прогоркло),

висящие ниже плечей грязноватые пейсы,

весь запад местечек,

сутулый пиджак европейский

с чужого плеча диаспоры.

В пронзительном идиш

все больше не речи, а споры,

раз тезис Галахи

        «Единственное – суть отчее»,

и смысл Машиаха, и солнце Ван Гога обочин.

И крепко в объятьях сжимают Иаковы Бога –

Параграф закона у братьев

И солнце обочин Ван Гога.

1993

 

***

                    Нике Подбельской

Ты знаешь все, откуда взялся бог,

И как родился овен тонкорунный.

Покрыта пылью десяти дорог,

Ты долгие настраиваешь струны.

Еще звучит во мне твое лицо

На улице святого Иогана,

Я выхожу на царское крыльцо

Не нарушая имени и сана.

Пока ты ждешь от времени всего,

Я жду тебя на перекрестке пыльном.

Но я уже не помню одного

Подвластного классическому стилю.

Живи и жди, как ждал тебя я сам

В убежище с названием домашним,

Где я взывал к закатным небесам,

Где искренне я оставался Вашим.

 

Галина БОРИНА

«Всё это просто…»

Всё это просто, очень просто:

Сесть утром в лодку – и туда,

На опалённый солнцем остров,

Где дней беспечных череда.

 

Где только чайки, шум прибоя

Да пенье раскалённых дюн.

Где небо мрачно-грозовое

Вонзает в волны свой гарпун.

 

Где паруса сетей рыбачьих

Сверкают синей чешуёй.

Где солнце с прищуром горячим

Нещадно льёт на землю зной.

 

Где голубей солёный воздух

Как чудодейственный бальзам.

Где, как в купель, ты входишь в воду,

А в утро входишь, словно в храм.

 

Я сделаюсь медноволосой

И загорелой, и хмельной.

И глаз моих разрез раскосый

Зелёной вспенится волной.

 

Когда же в солнечной огранке

Вернусь я на исходе дня,

В загадочной островитянке

Узнать не сможешь ты меня.

 

***

И. Бабелю

1.

И снова, до седьмого пота,

До первых проблесков зари

Работа, тяжкая работа.

Но вот бледнеют фонари,

И утро в синей мгле тумана

Над спящим городом плывёт,

Над Хаджибеевским лиманом,

Над дремлющим в садах Фонтаном,

Над несмолкающим органом

Бессонных черноморских вод.

 

2.

А на столе листы бумаги

Усталой стопкою лежат.

В них двадцать первый вариант

Того последнего рассказа,

Где полдень смотрит жадным глазом,

«А розовеющий закат

Как жаждущий язык собаки».

Где Молдованка. Свадьбы. Драки.

Одесских кухонь пряный чад

И моря Чёрного набат.

 

 

***

А на последнем этаже,

На пыльной лестничной площадке

Следов неясных отпечатки

И старый томик Беранже.

 

Заплата двери на стене.

Окурки. Грязные панели.

Уже странички пожелтели

С безвременьем наедине.

 

И поняла я – это ты,

Всё рассчитав, мне знак оставил.

Ты вёл всегда игру без правил.

На прочь от этой маеты,

 

От заколоченных дверей,

От происков сырого марта.

Всёэто меченные карты

В давно отыгранной игре.

 

На воздух! По ступенькам вниз

Я пробегаю без оглядки.

Со мной судьба играла в прятки,

Но это был ее каприз.

 

 

***

Разлуке трудно по ночам,

Ей одиноко, бесприютно

Она вздыхает поминутно

И пьёт несладкий крепкий чай.

 

Она по улице идёт,

Рукой придерживая ворот.

Её пронизывает холод.

За нею вслед бродячий кот.

 

Они идут вдоль спящих стен

Бесшумно и неумолимо.

Ночь медленно проходит мимо,

К востоку совершая крен.

 

Рассвет, укрывшись за углом,

Дрожит и ёжится… Разлука

Совсем озябла и без стука

Зашла ко мне погреться в дом.

 

Виктория ОРТИ

напоследок

Ты улетаешь. Точка.

Вот и я...

Я остаюсь, печальная заране,

и разбиваю чашу бытия,

перебирая даты несвиданий.

Не стоит плакать, накликать, беда

сама приходит гостьей неурочной.

(Ну что тебе минуты и года,

на что тебе любимые, когда

подписан вексель на уход досрочный?)

А я не заклинаю – «обернись»,

вчерашний день родился, вырос, сгинул,

ушёл в края песка, просторов, скиний

и дикой сини, падающей вниз.

воспоминание

Лебединый колкий окрик плыл мурашкой по спине...

То ли обрис, то ли облик проявлялся в синеве.

Это память очи пялила, улыбалась мне вослед,

и кружила, и печалила, повернув теченье лет.

Были лава и олива,

соки высохшего лавра.

Трели финского залива,

        лабиринты,

                    минотавры.

Эвридикин голос вился,

Пенелопин плач звенел.

Волны,

не заметив пирса,

падали на плечи мне.

Лебединый колкий окрик плыл мурашкой по спине...

 

Иерусалиму

I

Переливчатой спиралькой над булыжной мостовой

вьётся нежная голубка – песня Иерусалима.

Отчего не умираю, ослеплённая Тобой? –

этим светом от рассвета и – до сумерек хранима.

Дай протяжное прощанье, дай дыханье и печаль,

я на подступах заплачу, подставляя небу плечи,

снова Вечность заиграла, я её узнала, вечер

умудрился пылью лечь

у Начала всех начал.

II

        И. Г.

Я, собственно, к тебе.

А ты – опять – паришь.

Взлетаю, али-я*, закат воркует колко,

и чёрный муэдзин и чёрная ермолка

сливаются в черту над горизонтом крыш.

Я, собственно, к тебе. Убого лопочу

про питерский колор, про сфинкса и наяду,

ты снова "пустяки", ты снова "буду рядом",

ты облаком – опять – погладишь по плечу.

 

Альбом

Это я на фоне Невки, это я на фоне Яффо,

вроде дуры одноневки, это я-то...

Это я на фоне Ирки, это я на фоне Варьки,

Ирка – дива из картинки, Варька – ива в старом парке.

Это я на фоне свадьбы и – на фоне бабы Сани,

тут пьяна и мне поспать бы, там с опухшими глазами.

Это я на фоне света, это я на тёмном фоне.

(Свету не исчислить лета, если надо – тьму прогонит,

если надо – тьму отринет, разобьёт стекло и трисы.)

Это я на фоне ныне, это я на фоне присно.

 

***

Любимый мой, вчерашняя заря

саднит

в груди

малиновой занозой.

Я до сих пор – прости – слегка стервозна

в начале марта или сентября.

И до сих пор – прости – маячит тот,

кому не нужен голос мой,

не нужен,

кто некрасив, немолод и простужен,

к тому же перепил под Новый Год.

Другая застывает у окна.

Не сможет – прочь, сольются тени плавно,

зачнут дитя, а поутру – она,

уйдёт одна. И чёрная волна

лизнёт гранит могил Петра и Павла.

 

Илья ВОЙТОВЕЦКИЙ

стихи из повести

"Суп с котом"

I

В стране осенних позолот

Небесный свод смертельно пуст.

Мне предстоит последний взлёт

И – вслед за ним – последний спуск...

II

Когда пространства чуда жаждут

И стонет подо льдом река,

Не могут не прийти однажды

Любовь, Мессия и Строка.

* * *

Мы съедемся опять на даче.

Мы распахнём в рассвет окно.

Мы будем пить и вновь судачить –

О чём? – Не всё ли нам равно!

И целоваться по привычке,

Уйдя от повседневных дел,

И спать в обратной электричке,

Везущей нас в иной предел.

Но год пройдёт, но век минует,

Другие и рассвет, и дом,

И кто-то тихо спросит: «Ну, и...»,

А мы ответа не найдём.


ОТНОСИТЕЛЬНО НОВЫЕ,

ЕЩЁ НЕОПУБЛИКОВАННЫЕ СТИХИ

* * *

Под водосточною трубой

на кирпичах стояла кадка.

Соседская девчонка Катька

была мне послана Судьбой.

Я был не первый раз влюблён,

но первый раз так безоглядно.

Любимая сказала:

– Ладно, –

и закачался небосклон.

Мне было пять, ей было три,

она была несносно рыжей.

Я Катьку приподнял повыше,

сказал ей:

– В кадку посмотри.

Была бездонной глубина.

В воде, на нас двоих похожи,

качались две смешные рожи

и зелень, и голубизна.

Я не жалел для Катьки сил,

я рвал ей сладкие паслёны,

мир голубой и мир зелёный

я Катьке в дар преподносил...

Вернуться вновь туда хочу,

погладить слипшиеся патлы,

смотреть, как солнечные пятна

сбегают по её плечу,

под водосточною трубой

хочу над кадкой наклониться

и посмотреть на наши лица,

и снова, Катька, быть с тобой.

21 октября 2000 года.


В СТАРОМ ПАРКЕ

Гуляю я в старом заброшенном парке,

где нет ни ворот, ни забора, ни арки,

где старые сосны и засранный угол,

и пять пожилых и скучающих пугал.

Я сам, пожилой и скучающий, тоже

гуляю, на пугал на этих похожий.

Кукует кукушка.

Я сбился со счёта,

и мне продолжать этот счёт неохота.

Я в это не верю, и нет в этом толка:

не хочется жить мне так нудно и долго

среди пожилых и скучающих пугал,

порой забредая в загаженный угол.

Закончится день.

Если не заболею,

я утром проснусь и отправлюсь в аллею

в заброшенный парк к умирающим соснам,

и парк меня встретит молчаньем несносным.

Не верю поверьям, а всё же – неужто!..

Кукуй мне, кукушка.

Кукуй мне, кукушка.

10 марта 2001 года.

 

Сергей Бирюков

***

        «У меня по этому вопросу есть два мнения,

                    но я с обоими не согласен.»

                                             Д.Лившиц

Серебристо-серая стая:

Боинги застыли на старте.

Берегом мелькнула, растаяв,

Маленькая точка на карте.

Вроде и не надолго, в Дублин,

Вроде ни на что не влияю,

И билет обратный закуплен –

Страшно, что тебя оставляю.

Страшно, как ребёнка бросаю.

К ностальгии, что ли, привычка?..

– «Разорвут тебя, растерзают.

Не Россия ты. Невеличка.» –

Голос, монотонен, всё ноет,

Всё нудит своё неотвязно:

«А народ твой кровью умоют,

Вечно сам с собой не согласный.»

Мир – на лезвиях. Кроваво и остро.

Мир – на ниточках, одна другой тоньше.

Невелик Ирландия остров,

Только впятеро Израиля больше.

Онемею, красотой оглушённый,

В лес влюблюсь, что над озёрной волною,

И в лесной народ, окружённый –

Нет, не злобою – всего лишь водою…

Вот и пролетела неделя –

Полтора часа до отлёта.

И родная служба при деле:

Поиск бомб. Такая работа.

       

Ближе к волнам крылья пластаем,

Пассажиры – к окнам в азарте:

Берегом в страну вырастает

Маленькая точка на карте.

Стук! – Бетон, и мчимся. Бог – с нами.

Трап, и вниз, к привычному зною…

Что с тобой случится, не знаю.

Знаю: это будет –

             со мною.

Сентябрь 2000
Дорога в утреннем тумане

     из Беэр-Шевы в Сде-Бокер

Скольжу из забытья за пять минут до срока.

Распахнуто окно в предутреннюю тьму.

В тумане спит земля, где быть легко пророком,

И где давным-давно пророки ни к чему.

Туман - под колесо, прощально белокожий…

В молочных берегах алеющий ручей,

Он – к небу, невесом…

             Нисколько не похожий

На вьющийся дымок из газовых печей.

Светает.

             Сквозь туман – корона золотая

То выглянет, маня, то спрячется во тьму.

Израиль – в облаках. Израиль улетает.

Нет места на Земле народу моему…

09.04.2002

 


ГЛАВНАЯ | Вернисаж | Пиитерцы  | Публичка | Гостиный двор | Ассамблея | Наши друзья  | Положение ЛитО  | Архив новостей