Финалисты конкурса 2005 года



Победитель конкурса им. Н.С.Гумилева
"Заблудившийся трамвай-2005"

Нина Савушкина

ОСЕТР

Припомни, как готовились, когда
К нам ожидался из Москвы чиновник, -
Как размещались рюмки и блюда,
Как размышлялось - положить чего в них?

К полудню пропитались этажи
Твердокопченым запахом халявы.
Перетирались вилки и ножи,
А стулья, что особенно трухлявы,

Поспешно убирались от греха -
Подалее от именитых чресел.
В витрине эксклюзивные меха
С продажной целью модельер развесил.

Как свет зари из вымытых окон,
Как жизни неизведанной попытка,
Лучился новорожденный бекон
Средь куполов алмазного напитка.

В аквариуме там живой осетр
Парил, вообразив, что жизнь нетленна,
Над родичами, что свой смертный одр
Нашли в пакетах полиэтилена,

И тем гостям, что подошли впритык
К морским продуктам шагом торопливым,
Исподтишка показывал язык
С белесоватым мраморным отливом...

...Все изменилось через полчаса.
В потеках коньяка ржавели рюмки.
Припрятанная утром колбаса
Торчала у буфетчицы из сумки.

Фуршет окончен, свита отбыла.
Их ожидал еще обед и ужин.
Подобно голограмме, из стекла
Мерцал осетр, но был уже не нужен -

Ни всплеск хвоста, ни трепет плавника.
Ни погруженье в темные глубины...
Мы интересны до тех пор, пока
Свежи, полезны и употребимы.




ЛИЦО
Памяти мамы

Это лицо с трудом живет на свету,
словно медуза, тающая на суше,
влагу теряя, впуская внутрь пустоту,
между собой и жизнью связи нарушив.
Будто бы кто неведомый смял эскиз
мелких морщин, начерченных прихотливо,
и потому черты опустились вниз,
как отступают волны в момент отлива.
Чем удаленней теперь от тебя земля,
тем отчужденней профиль - нездешний, Дантов.
Лодка твоя отчалила, шевеля
в сумерках плавниками траурных бантов...
Я отыщу тебя позже, на берегу,
где ты любила сиживать с детективом.
Сзади к тебе бесшумно я подбегу,
чтобы прикрыть ладонями неучтиво
веки твои. И кожа будет тепла,
как и должно быть. Ты ведь сюда на отдых
ехала в электричке, а не плыла
издалека в тяжелых, подземных водах.


ПАМЯТЬ

Успокойся, память! Ты не нужна мне.
Ты течешь во мне, задевая камни
прошлых дней, дробясь на осколки, стекла.
Я тону в тебе, я устала, взмокла.
Но, глотая ржавые воды Леты,
вижу - следом память влачит приметы
тех людей, кто был мне когда-то дорог.
И всплывают тени - бледны, как творог.
Кто навеки вычеркнут из пейзажа, -
не заштопать свет, не заполнить скважин.
Кто успел себя изменить внутри и
уцелел при помощи мимикрии.
Но не стоит думать, к ним подплывая,
будто между нами - еще живая
связь, едва заметная, словно леска.
Там - обрыв, там берег чернеет резко.
Это - горизонт, это знак предела,
что за ним душа, как изнанка тела,
покрываясь ряской, холодной сыпью,
обретает кожу седую, рыбью.
В мираже, размноженном многократно,
вы никто уже - золотые пятна.
Там взорвался свет, словно банка масла.
...И память моя погасла.


***

В Адриатическом море ночной заплыв
лучше всего вспоминать порою осенней,
все закоулки памяти перерыв
в поисках ускользающих потрясений.
Воздух касался лба, а вода - коленей.
Словно прилив, к губам подплывал мотив,

что раздавался вечером из одной
сумрачной лавки в зарослях винограда -
жалобный блюз журчал из уст заводной
рыбы резиновой пятые сутки кряду...
Там, обретая радужный цвет распада,
сизые ягоды падали в перегной.

Если уплыть совсем далеко отсель,
пенье почти не кажется иностранным.
Скоро совсем умолкнет. Дальний отель,
Залитый светом, привидится вдруг стаканом.
Словно чаинки, в цилиндре его стеклянном
черных фигурок вертится карусель.

Мир исчезает, как виноград в грязи.
Чавкает океан, берега сжирая.
Если от горизонта смотреть, вблизи
нет ни земли, не воды, ни ада, ни рая.
Лишь розоватый свет подмигнет, сгорая,
и темнота сомкнется, как жалюзи.


ВЫХИНО

Мерцание ларьков, мелькание маршруток,
втекание толпы в окраинный район,
скопление домов, чей вид довольно жуток, -
здесь следует ходить, как минимум, втроем.
Пятнадцать лет назад, когда на фестивале
мы рифмовали вслух различные слова,
по вечерам мы там порою гостевали
у бабушки одной (она еще жива).
Мы покупали ей тушенку по талонам.
Она варила нам лиловый самогон
Сушились небеса, подобно панталонам
на мерзлых проводах, как было испокон.
Тёк за окном бульон осеннего застоя,
чей безмятежный дух теперь неповторим.
И меркли чувства в нас, особенно шестое.
И был неясен путь, который проторим

сквозь тесный текст судьбы, обламывая рифмы,
как ногти, об углы, толкаясь, мглу кляня,
как будто с давних пор, от солнца прикурив, мы
не ведаем других источников огня.
Теперь другой состав летит в Москву средь ночи
на новый фестиваль. Там новый стихоплет
стихи без запятых, тире и многоточий,
как водопад значков, в притихший зал сольет.
И девушка с лицом совиным и невинным
глядит. Так смотрят те, кто прожил только треть.
А мы, кто жизнь свою догрыз до сердцевины
уже ни на кого не сможем так смотреть.


БЕЗУМЕЦ

Я помню дом во время оно,
когда мы собирались в нём.
Был эркера стакан гранёный
наполнен светом, как вином.
Но тот, кто нам махал с балкона,
теперь находится в ином

зеркальном мире. Он - хозяин
плантаций, где цветёт недуг.
Сгорает мозг его, запаян
как в лампе, меж электродуг.
Когда он тянется в бреду к
былым друзьям, - мы ускользаем,

поскольку неприятен факт нам,
что разум может стать чужим.
Ведь ты безумием бестактным
разрушил всё, чем дорожим.
И вот, в спектакле одноактном
не доиграв, мы прочь бежим.

Ты сделал нас несовершенней
и уязвимей вместе с тем.
И вот мы на манер мишеней
вокруг тебя скользим вдоль стен,
шушукаясь: «А был ли гений?
А если был, при чем здесь тлен?».

Тебя здесь нет. В окно напротив
воображенье унеслось.
Там, разбухая как в компоте,
взирает люстры абрикос
на царство блюд, на праздник плоти.
Тебе там места не нашлось.

Когда же имя станет сплетней,
и в разговорах заскользит,
мы нанесем тебе последний,
как полагается, визит.
...Осиротевший плащ в передней,
как мышь летучая, висит.


В ТРАМВАЕ

Трудно понять - мы едем или плывем,
Если трамвай в густой слюне атмосферы,
Как леденец, засасывают в проем
Челюсти улиц, в которых все зубы серы.
Здесь умирают, как зубы, дома. Один
Весь потемнел изнутри, веками подточен.
Он заразит соседний, что невредим,
Ибо они растут из одних обочин.
Город-кроссворд, сплетение черных дыр
Мертвых квартир, чьи окна давно погасли,
И золотых, в которых мерцает мир,
Плавают тени, как шпроты в янтарном масле.
Бегло считая клетки - каких большинство -
По вертикали, затем по горизонтали,
Не догадаешься, мрак или свет из чего
Проистекали, откуда произрастали.
Кажется, близко разгадка. Пока пряма
Наша дорога. Но вдруг - поворот, кривая...
Времени нет на то, чтоб сойти с ума, -
Лишь соскочить с ума, как с подножки трамвая.


РЫБА

В снегу, где каждый отпечаток шага
Отсвечивал подобием ушиба,
Валялась на крыльце универмага
Прихваченная изморозью рыба.
Глядело смерти тридцать сантиметров
В сырую тьму слоёными глазами,
И не вода, а лишь осколки ветра
Сквозь треугольный рот в неё вползали.
Та, что подобно лезвию кинжала
Пронзала плоть (пусть бывшую морскою),
Сейчас настолько явно выражала
То, как мечта становится тоскою,
Что собственная кровь казалась белой
И не текла, а проносилась, вея,
К последней проруби, что стекленела
Чуть ниже ворота и чуть левее.




ОТКРЫТКА ШКОЛЬНОЙ ПОДРУГЕ

В Рождество в твоем городе тоже горят гирлянды
Меж кирпичных домов, розовеющих словно гланды,
Где из гастронома путем знакомым, истёртым
Ты шагаешь домой, должно быть, с вином и с тортом.

Жаль, что праздничный торт не с тобой нам сегодня резать,
И не пить вино - тебе показана трезвость,
Ибо новой жизни чужая, мясная завязь
Зацвела внутри, навязчиво в плоть вонзаясь.

Вот хозяин твой, распаренный после бани
Ест салат свекольный малиновыми зубами,
Запивает водкой, и профиль его кабаний
Вынуждает меня блуждать средь иных компаний.

В вашем доме теперь мое место - на школьных фото,
Если лет через двадцать на них и посмотрит кто-то -
Даже тот, кто пока изнутри следит за тобою,
Не признает тебя в пионерке с пухлой губою.

А соседке твоей с улыбкою полусонной -
То есть мне - суждено застыть картонной персоной
Перед прессом времени, ибо, увы, ничто так
Не сжижает кровь, превращая девчонок в тёток.

Догорели свечки, осталась одна игра нам -
Ослепительный мир закрыв голубым экраном,
За мерцаньем теней, прислонившись к торсу мужскому,
Наблюдать в покое, слегка похожем на кому.

Но пока ты в его объятьях чадишь, оплывая,
К берегам иным вывозит меня кривая.
В привокзальном ларьке я куплю и торт, и «Кагор», от
Ваших брачных игрищ уехав в соседний в город.

На чужом пиру я попробую, став глупее,
Возвратить на минуту юность, но сколь не пей я,
Сколь не бей шампанского ток по холодной вене,
Невозможно как муху зажать в кулаке мгновенье.

...Телевизор мигает... Тебе предстоит раздеться.
Будь неладна любовь - она пожирает детство.
Если это - благо, обещанное судьбой нам,
Не дыши мне, утро, в лицо перегаром хвойным.

---------
второе место в конкурсе
Екатерина Полянская


***
Отец мой был похож на волка –
И сед, и зол, и одинок.
Лишь на руке его наколка –
Раскрывший крылья голубок.

Нелепо и довольно криво
Он всё летит из дальних стран,
Где сильный, молодой, красивый,
Мой батя не от водки пьян.

Где мать жива. А я, быть может,
В проекте, или даже – нет.
Где лёгкие тихонько гложет
Дымок болгарских сигарет.

И, напрочь забывая лица,
Сквозь морок, суету и тлен,
Я снова вижу эту птицу,
Летящую средь вздутых вен.

И в зеркале завороженно
Ловлю который раз подряд
Всё тот же странно-напряженный,
Неуловимо-волчий взгляд.


***
Когда Фонтанки вспухшая вода
В безмолвии пугающе-несытом,
Как будто часа ждущая беда
Шевелится под вздыбленным копытом,

Когда в обнимку пляшут свет и тьма,
На бронзовой уздечке удавиться
Тут можно. Или нет – сойти с ума,
И дальше жить. Никто не удивится.

И на мосту, средь скачущих теней,
Где все и вся равны и равно ложны,
Не так уж сложно удержать коней,
И только напоить их – невозможно.


***
Охлюпкой, стараясь не ёрзать
По слишком костистой спине,
Я в Богом забытую Торзать
Въезжаю на рыжем коне.

Деревня глухая, бухая,
Вблизи бывшей зоны. И тут
Потомки былых вертухаев
Да зэков потомки живут.

В пылище копаются куры,
Глядит из канавы свинья:
Что взять с городской этой дуры?
А дура, понятно же, - я.

А дура трусит за деревню
Туда, где и впрямь до небес
Поднялся торжественно-древний,
Никем не измеренный лес.

Где пахнет сопревшею хвоей,
Где тени баюкают взгляд,
И столько же ровно покоя,
Как десять столетий назад.

Где я ни копейки не значу,
А время, как ствол под пилой,
Сочится горючей, горячей
Прозрачной еловой смолой.


***
Куст шиповника дружно шмелями гудит,
И к цветочной серёдке пушистой
Шмель всем тельцем приник, добродушно-сердит,
И обсыпан пыльцой золотистой.

День по листьям стекает, прозрачен и густ,
Будто липовый мёд разогретый.
И гудит, задыхаясь от щедрости, куст,
И пирует на маковке лета.


***
Князь-Владимира сын Позвизд –
Звёздный морок, стрелы посвист.
Потревоженное моими –
Столь чужими губами - имя
Дрогнет дудочкой тростниковой,
Резко звякнет в ночи подковой,
Разъярится в разбеге вьюжном,
Вспыхнет на рукаве кольчужном,
Чиркнет ласточкой острокрылой –
Будто знала я, да забыла.
Будто время от боли сжалось,
Будто жизни на вскрик осталось…
И – потухнет, замрёт… Позвизд –
Звёздный морок, стрелы посвист.

***

Подари мне ещё десять лет,
Десять лет,
Да в степи,
Да в седле.
В. Соснора
Всё спокойней, ровнее и тише
Дышит полдень, и, солнцем прошит,
Сизоватый бурьян Прииртышья
Под копытами сухо шуршит.

А каких я кровей – так ли важно
Раскалённой степной синеве…
Голос резок, а песня – протяжна,
И кузнечик стрекочет в траве.

Ни друзей, ни далёкого дома –
Только стрекот, да шорох, да зной.
Без дорог за черту окоёма
Седока унесёт вороной.

Бросить повод, и руки раскинуть,
И лететь, и лететь в никуда –
Затеряться, без имени сгинуть,
Чтоб – ни эха, и чтоб – ни следа.

Вот я, Господи, - малая точка
На возлюбленной горькой земле,
И дана мне всего лишь отсрочка –
Десять жизней – в степи и в седле.


ВЕЛОСИПЕДИСТ
…И светла
Адмиралтейская игла.
А.С. Пушкин.


Я с детства не люблю велосипед.
В нём что-то есть такое… Или нет:
Чего-то не хватает. Для меня
Он – как бы профанация коня.
Хотя, пожалуй…
В юности, когда
Одним роскошным словом «ерунда»
Я называла множество вещей,
И, будучи бессмертной, как Кощей,
Нахальничала с временем на «ты»,
И строила воздушные мосты,
Произошла история со мной -
Я каждый день от площади Сенной
Шла вдоль домов, где поселился тлен
На практику – в больницу номер N.
Я шла, прикуривая на ходу,
На мартовском оскальзываясь льду.
И каждый раз на встречу ехал, нет,
Не ехал, а летел – велосипед.
Он мчался, издавая тихий свист,
Довольно странный велосипедист
На нём сидел, пригнувшись… Так смешон
Мне поначалу показался он:
Не разберёшь – старик ли, молодой,
С бесцветно-неопрятной бородой,
В перчатке чёрной на одной руке,
В нелепой древней шляпе - «котелке».
Велосипед ему был явно мал,
К груди он подбородок прижимал.
Едва касаясь скрюченной ногой
Единственной педали, он другой
Отталкивался – и летел вперёд,
Нырял, и снова выходил на взлёт.
Вздувалось пузырём его пальто,
И, может быть, кроме меня никто
Его не видел…
Он летел, скользил,
Но каждый раз как будто тормозил,
Сравнявшись на мгновение со мной…
И, вздрагивая зябнущей спиной,
Я каждый раз – который раз подряд –
Его дождавшись, отводила взгляд.
Домчавшись до ближайшего угла,
Он исчезал.
Я - на работу шла,
Спешила, спотыкалась, чтобы днём
Уже почти не вспоминать о нём.
И только ночью, очутясь на дне
Квартиры спящей, в вязкой тишине
И в темноте, сжимающей кольцо,
Мучительно хотела я лицо
Его хоть раз увидеть… Может быть,
Чтоб навсегда избавиться. Забыть…
Тут он исчез надолго. А верней,
Вставать я стала несколько поздней.
И вот, на полчаса проспав опять,
Однажды шла, рискуя опоздать,
И получить заслуженный «разгон».
Я по пути дожёвывала сон,
Заветренный слегка, как бутерброд,
В тугом зевке растягивала рот,
И думала: « Скорей бы выходной!
Всё надоело…».
Вдруг передо мной
Он словно бы из-под земли возник.
И в горле у меня свернулся крик.
И с хохотом он на меня взглянул,
Как будто бы меня перечеркнул.
Он хохотал, и хохотала мгла,
Которая лицом его была,
И мне казалось – мгла внутри меня
Ей эхом отзывается, звеня.
От хохота пространство, словно лук,
Натужно выгибалось. И вокруг
Всё хохотало, обращаясь в прах:
Сырая штукатурка на домах,
Внезапно искривившийся фонарь,
И над каналом утренняя хмарь.
И с хохотом всё поглощала мгла.
Одна адмиралтейская игла
Держалась прямо из последних сил…
И в светлой вышине кораблик плыл.
И, взглядом уцепившись за него,
Я в хохоте стук сердца своего
Пыталась различить, нет, - угадать,
И как рубеж последний – не отдать.
А хохот наступал со всех сторон,
И, постепенно превращаясь в звон,
Вдруг резко оборвался.
Тишина
Меня на миг накрыла, как волна.
И жизнь моя косою расплелась,
Я умерла – и снова родилась,
Состарившись на много тысяч лет…

Я с детства не люблю велосипед.


ЕЛАГИН ОСТРОВ

На ботиночках шнуровка
Высока, остры коньки.
День – что яркая обновка,
И румяная торговка
Прославляет пирожки.

Вензелей переплетенье,
Жаркий пот, скользящий бег…
И – дворцовые ступени,
Львов чугунное терпенье,
В чёрных гривах – белый снег.

Всё расплывчатей и шире
Круг от прожитого дня.
На часах всё ниже гири,
Может быть, и правда – в мире
Нет и не было меня?

Только лёд прозрачно-ломкий,
Только взмахи детских рук,
Ивы у прибрежной кромки,
Звон коньков, да сердца громкий,
Заполошно-частый стук.


***
На продавленной койке больничной
Он лежал – без особых примет,
Аккуратненько-бледный, приличный,
От одышки страдающий дед.

Я о нём знала самую малость,
А конкретнее – что, по всему,
Задыхаться недолго осталось
На казённой кровати ему.

Он сказал мне: «А вы напишите
Что-нибудь о ромашках в цвету.
Я давно уже – питерский житель,
Но, Бог даст, оклемаюсь - прочту ».

То ли я «проплясала за плугом»,
То ли голос мой слаб и нечист…
И вскипает ромашковым лугом
Предо мною нетронутый лист.

-------------
третье место в конкурсе
Геннадий Каневский


НАБЛЮДАТЕЛЬ


***
я полежу еще знаешь
в чайник ударит вода
глуше и глубже когда
воздух водой заменяешь
будто к вискам прижимаешь
серые кубики льда

день заменяешь зажатой
в пальцах солонкою ты
голос кипеньем воды
медноволосая жанна
пятна на скулах от жара
газовый венчик плиты

помнишь смотрели рекламу
знаешь мы вместе сгорим
мир превращается в рим
привкус библейского срама
дверь неопрятная рама
утренний хлеб маргарин




***
Се - наша родина: изюм, сабза, урюк.
(Минута радости - и доктор обеспечен).
Базарной, вязкою слюной увековечен -
Отпустят ниточку - и вырвешься из рук,

И - поднимаешься... Внизу - минуты три
Еще следят, еще волнуются: "Ну, что там?" -
Потом расходятся. И с этих пор - полетом
Ты управляешь сам. Бессменно. Изнутри.

Под оболочкою - никто не разберет,
Как сердце звонкое, до времени, играет:
То путь нащупает, то снова потеряет,
То рифму пробует, как дети - первый лед.

Отпустят ниточку - и небо пустоты
Бумажным голосом беседует с тобою -
Настойкой опия, настольною луною -
И молча слушает, как отвечаешь ты.


***
мне пора отвыкать от моей жизни,
от этой пугливой кареглазки,
любящей французскую речь (странно, с чего бы? -
никогда не питал пристрастия к галлам...),
вздрагивающей от звука рвущейся газеты,
забывающей включенный утюг в середине прежней вселенной
(и тем самым - дающей начало новой)...
да поможет мне старый мадьяр Сорос
и аггелы его - различные фонды,
да укрепят меня, да поддержат в этом,
да настроят биос, да отладят программу...

мне пора привыкать к моей смерти,
к моей радости рыжей, зеленоглазой,
возлагающей персты на мои веки
так легко, что угадать невозможно
кто стоит за спиной, от кого пахнет водой канала,
старыми камнями, нагретыми нездешним солнцем,
плесневелой коркой, лимонной цедрой...

но
только покажется, что отвык от первой, кареглазой -
промелькнет в подъезде, за стеклом вагонным улыбнется
неизвестно кому, в магазине книжном
с полки глянет...

но
только покажется что привык ко второй, рыжей -
убежит на тот берег, к пьяному сброду,
пришлет записку "не жди обратно. ненавижу".
утром ткнет невидимым пальцем
с обкусанным ноготком неопрятным
в длинный список погибших на первой странице газеты...

видно, не сдать экзамен,
не проснуться в легком облаке рано...
вместо этого придут люди с алюминиевыми глазами
(как солдатские ложки),
скажут: "где список книг, что ты должен был прочитать за лето?
почему не отвык от жизни?
почему не привык к смерти?"
и нечего им ответить...


***
Фонари над предместьями Рима.
Запах рыбы. Веревки. Белье.
Говори, не дури, Форнарина,
Рыжекудрое пламя мое.
Мы там не были, только – фатальным,
Украинским, частящим – поет
Голос твой, подголосок италий,
Мимо дня, мимо сна, мимо нот.

Все я помню, мнемоник проклятый:
Чуть заметную складку у рта,
Целлулоидный твой сорок пятый,
Надоевшее «феличита»,
Как по бюстам тугим тосковали,
Как копались носами в белье,
Как под свист Лилианы Кавани
Ты давала ночному портье…

Проходи, проходи, посторонний.
Брысь, профан – ничего не поймешь.
Медным югом на грязной ладони
Нам протянут полуденный грош –
Кинозал, догоревший окурок,
Кровь-любовь из открывшихся ран,
И рыдает в углу полудурок,
Тыча пальцем в погасший экран.


***
Кто жизнь, будто пулю в ночи, расписал,
Заранее прикуп узнав,
Тому - на морской белоснежный вокзал,
И - пальмы, и - вечная love.

Кто пальмы и love ещё в школе прошёл
И смертию храбрых погиб,
Тому - на молчание, на посошок,
На ход бестолковой ноги.

Оставь упованья и следуй за мной
На темную станцию Дно,
Где ночью в вагонное смотришь окно -
И видишь другое окно.

Где в горле першит штукатурная смесь.
Где смерть - продуктовый набор.
Где нас ожидает автобус-экспресс
До Пскова. До Пушкинских Гор.

***
Я живу за стеной - ты живешь за стеной. Наблюдатель - на крыше живет жестяной. То ли Липскеров он, то ли Веллер - слышишь малошумящий пропеллер? Знаешь, кто-то варенье крадет по ночам, кто-то тещу таскает весь день по врачам, потому что в отсутствие тещи наблюденье значительно проще. А потом они записи - птицам поют, те - красивым радисткам их передают, ну а что на уме у радистки - знает только эрцгерцог австрийский. Вот - на уровне слуха - родился сюжет, вот издатель нашел, как потратить бюджет... Отступаем, мой друг, отступаем, и тираж понемногу скупаем. Мы найдем, что с ним делать, с таким тиражом: то ли в трудные годы в печурке сожжем, то ли в дар поднесем папильотки для морячки, солдатки, разводки... Нету лучшего дома, чем временный дом: ежедневный автобус "Гоморра - Содом", и водитель - старинный приятель... Глянь - на крыше сидит наблюдатель?

***
кряхтит пророк в отечестве своём
на тридцать три локтя закопан в землю
в зернь проиграла чернь и солдатня
хорошую дублёнку что привёз
тому назад шатаясь по европам
по молодости автостоп и пьянки
девчонки сами прыгали в кровать
за лекции наличными платили
ну как же как же говорили призрак
тень гамлета отца читали в детстве
забыли правда автора но всё же
мол всё смешалось в доме периньона
ла вида эс фуэнте овехуна
а он не возражал изобретатель
властитель дум перехватитель горла
передаватель соли за столом
не хлеб изгнанья хлеб возврата горек
кряхти теперь богатый бедный йорик
на тридцать три
в отечестве своём

***
Твои горшечные растения,
Твоё искусственное лето -
От Рождества до Вознесения -
Под лампами дневного света.
Ты гладишь трепетные стебли их.
Ты смотришь, всё ль у них в порядке...

А Он - остановился в Эболи
И слёг от местной лихорадки.

Его встречали в каждом домике,
Мели, пекли на этот случай...
Но у тебя на подоконнике
Нет трав от смерти неминучей.
И стынет розовая выпечка,
Посыпана мукой ванильной,
И никого уже не вылечить
Питьём и трапезой обильной.

***
Говори, галерник. Ты первый, кто воротился, но
наших было триста - и где же теперь они?
Расскажи, как под злую музыку Яна Тирсена
напрягали мышцы, вытягивали ступни.
Как за десять лет до того забрели в селение
чужеземцы - и начинали издалека:
показали рекламный плакат с прекрасной Еленою,
называя ее "подругою моряка";
как за пару лет перед тем, белозубым отроком,
ты глядел на далекое море из-под руки,
забывая, что - хил, что с детства подвержен обморокам,
что судьба на небе сужает свои круги -
говори. Не ты ли плюнул на предсказания,
по чужим деревням собирал голоштанных - и
обучал походке моряцкой,шуткам казарменным,
безобразным песням, метанью ножей, любви?
Что молчишь, галерник? Вспомнил? - кнуты и пряники,
арестантской цепью скованные ряды,
как ходил меж вами горбатый хозяин пьяненький,
заслонясь щитами своих холуев гнедых,
как десяток лет за светящейся чудной краскою
совершали рейды: в Сирию - и назад...
И сияли глаза Елены.
Глаза прекрасные.
На носах галер
нарисованные
глаза.


Сорок пятая*. (Из дневника Лайоша Эрденьи, коронного судьи магистрата Шопрони, музыканта-любителя).

Начиналось с бессонниц, с невыплаченного жалованья,
С дыма табачного, заменявшего питье и еду,
С мысли "уйду". Но чья рука не дрожала бы,
Вздымая ввысь дирижерскую палочку - "капельмейстер, дуй!" -
Дуй, капельмейстер. Сотня душ с домочадцами,
Словно тени дантова ада, стоят за спиной.
Нет, светлейшему князю Эстерхази нужен намек иной,
Горше, злее, отчаянней.
Оттени белизной трансильванских снегов синеву виска,
Собери, словно Ной, в ковчег этой музыки - парами -
Божьих тварей, вооруженных смычками. Отправь их искать
Правды и справедливости в Паннонии с ее черноглазыми паннами,
В Богемии с ее девушками из стекла, как стаи стрекоз,
В России с ее июльским грохотом гроз,
В Лапландии, куда последней доходит любая весть -
Но не здесь.
А светлейшему князю сказали - капельмейстер готовит сюрприз.
Сказали - обхохочетесь. Сказали, что трижды на бис -
Еще не предел. Князь отдувался, тихо пердел,
Млел, поглаживая указательным пальцем левой руки
Вторую пуговицу на жилете с особенно крупным бриллиантом. Дети-ученики
Знали - это признак особого благорасположения, редкого при дворе.
В октябре
Ударил ранний мороз. Съезжались кареты, с хрустом ломая наст.
Старший камердинер, тугой, лоснящийся педераст,
Руководил суетливыми стайками пучеглазых слуг,
Время от времени звонко шлепая их по заду. Слышался первый звук
Настраиваемых инструментов. В зале успокоилась гидра, уселся стоглазый колосс.
Началось.
Ярче, чем обычно, отражались огоньки свечей в духовых
Инструментах. Гости от восторга возводили глаза к небесам.
Перейдя на первую пуговицу жилета, Светлейший и сам
Громким шепотом мучал соседей: "Неслых-
анный успех... Йоська-то-мой-каретник - каков?!
Недаром девять лет у Святого Стефана, да пять - у венских жидков!"
Соседи терпели шепот. И вот, наконец - финал.
Первая виолончель встает, берет инструмент,
Задувает свечу на пюпитре, уходит. Сюрприз, какого не ждал
Никто. Князь хихикнул, потом чихнул. "Множество лет
Здоровья князю!" - нестройно прошло по рядам
Вместе с хихиканьем. Но вот - второй, третий - а там
Каждый такт, каждый миг, вырывая из ткани света - по одному
Кусочку, одной душе, унося их во тьму
Времени, в бесконечный поток смертей,
В грядущие печи для любимых твоих детей,
Старая Европа - холодно ли тебе, горячо?
И когда капельмейстер поднял руку с палочкой над последней, горящей пока, свечой,
То на каплю света набросились тени, как на лакомый
Кусочек плоти слетается по ночам воронье.
Это музыка умирает. Это кончается время твое...
Не было поводов для улыбок.
Многие плакали.

_____________________________________
* Симфония №45 фа-диез минор "Прощальная", соч. Йозефа Гайдна

----------
Светлана Бодрунова


I
*** (лермонтов)
1
Я ехал на перекладных из Тифлиса.
Да что там, в неведомом этом Тифлисе?..
Ныряет повозка с походкою лисьей
Меж гор разномастных, зубасто-скалистых:

Какая картина!.. дневная картинка:
Грузинка в начале, в конце осетинка,
Кокетка, красотка, крестьянка, кретинка,
И контрабандистка, и полу-блядинка -

В тифлисской одышке, на съемной квартире,
Где вонь изо рта, как в солдатском сортире,
И винные пятна на сальном мундире,
И дрожь хохотка: поделом же задире! -

А мне бы - черкеска, и конь незашорен,
И зову обучен, и мягко пришпорен!..
Пусть взгляд осетина прищурен и черен,
Пусть Фридрих рисует, пусть пишет Печорин -

Бумаги в дороге размокли, размякли,
И жалкие люди ютятся по саклям,
Живут и не ведают слова "не так ли",
Зигзагов позерства, фатальных пантаклей -

А только зигзаг, до оскомы знакомый:
Казбек и Дарьял, и усталые кони,
Я ехал в кибитке, я ехал на Коби -
В обнимку с метелью, в ухабной икоте -

Один над стремниной, ни конный, ни пеший,
Ублюдок режима, осколок имперский,
Рассказчик, узнавший из авторских версий,
Что кто-то умрет, возвращаясь из Персий

куда? - неизвестно куда.

2
зябнут плечи, ладони дрожат, холодеют виски,
а в раскрытые окна летят и летят лепестки -

так описано в книгах, - на горный похожие снег…
застываешь под шалью, по скатерти шаришь пенсне -

и не видишь, а слышишь сквозь сонную, ватную муть:
то ли злится на псарне убитый под Тушином муж,

то ли сосланный сын по-хозяйски стучит топором,
но не вырубит то, что написано этим пером,

и взметнется рука, и захлопнется с криком окно,
и Любовь сернокислую воду добавит в вино,

и война захлебнется нарзаном, шипением пуль,
и закатится сердце за гору, за вал, за патруль,

упадет со скалы офицерик с пробитой башкой,
и не то чтоб сие предвещало вселенский покой,

но коня расседлает последний разбойник и вор;
будет крепость стоять, но внутри не найдут никого;

лишь один еще жив, и лошадка не знает кнута,
и влачится кибитка - куда? неизвестно куда.


II
случайная реминисценция
про рецензию А.Немзера на книгу Зуфара Гареева "Парк"

я хотела бы познакомиться с Зуфаром Гареевым,
его лет десять назад так мило рецензировал Немзер.
а еще мне хочется в Ревель, познакомиться с Ревелем,
нет, не с Таллинном-АнтиСталиным, компромиссным и компроматным,
матерщинным, смешным, печатным, пустым, бумажным –
а с нормальным городом, где голуби на карнизе,
где легко читается проза конца столетия,
где любое дерево – иллюзорная заграница
(я уж не говорю про Парк, там еще сохранились лебеди,
очень белые, очень вечные, прямо как гипсовые бюсты Ленина);
подойди, толкни это дерево – подломится у самого низа,
будто срезанное, и на срезе будут кольца – не поколения,
а скачки инфляции и уколы европейского гормона роста.
ах, Проза Конца Столетия, человек – это звучит просто,
это звучит цельно и поэтому подламывается у основания;
это смотрит в тебя из книги и называет Таллинном Ревель.
мое дерево будет падать, задевать другие деревья,
и откроются кольца, лица, одинаковые с затылка,
потрясенная декорация, пустота листа, недоделка,
заштрихованные лебеди-голуби, городок без свойств и названия,
превращенный в литературку, как любой другой или третий.
я хочу познакомиться с тем, кто стрижет газоны в словесном парке,
кто, как я, подгоняет действительность под прорези в трафарете.
где ты, где ты, Зуфар Гареев, о тебе писали газеты,
я хочу с тобой познакомиться, отзовись мне, скажи мне, где ты,
это, видно, и будет жизнь, если ты отзовешься, парень.



III
*** (он ей)

от ее волос пахнет медом и молоком
молоко и мед, а не детский рахат-лукум
молоко и мед, но не секс и потом легко
молоко и мед – и не кофе одним глотком

а она стоит и робеет, и плечик гол,
вручена рука мне и полунага нога,
и грешно, грешно, что не нужно мне ни-че-го
от волос ее, кроме меда и молока.



IV
*** (дом кино)

плохое зрение – минус три,
и резкость – та же, что наяву.
с цветами носится мерил стрип,
хоронит птенчика кидман-вулф,

ты крутишь прядку мою в руке,
мурлычешь на ухо мне мотив,
и время катится вдалеке
от самых горьких ретроспектив,

и на цепочке сидят часы,
и сплошь целуется кинозал…
у героини кудрявый сын,
у сына правильные глаза –

он смотрит, смотрит на нас в окно,
откинув крылышки двух гардин:
продли – ты слышишь? – мое кино,
еще – о боже! – не уходи, -

но что за дело тебе до них,
до глаз, попавших в размытый кадр?
ведь вот же, вечность ведет дневник
моею прядью в твоих руках,

и в нем «утопленницы» и «спид» -
слова, не более чем слова.
но кресло сломанное скрипит,
очки мешают зацеловать,

кричит кларисса – не покидай! –
к чертям собачьим сгорает торт,
и, словно пленка, моя беда
опять поставлена на повтор,

и молча смотрит в свое окно
бессильный маленький серафим…

пойдем, пожалуйста, в дом кино
на онемевший от горя фильм.


V
из цикла «письма этой весны»

5
да, говорили, что ветер, что так бывает,
и до сих пор говорят (до сих пор живые),
так, мол, и так, открывается, свищет, воет,
веет колючим, заходится, синевеет,
так, мол, и так, хорошо, что оно такое,
именно это, которое так пугает,
не заикайся о прочем, ну что ты, что ты,
что теперь, если от этого нет защиты,
что ж ты терзаешься - трогаешь и теряешь,
так и проходишь насквозь, на ветру стареешь,
что же тебе ни дна, ни пустой покрышки,
что ж у тебя отнимается жизнь по крошке,
дыры в холсте намекают на бесконечность,
видимый мир обретает неоднозначность,
словно слова опадают, фрагменты паззла
вдруг облетают к ногам и лежат без пользы,
осень не осень, а в марте бессменный август,
мнется в дрожащей руке онемевший логос,
свет, шелуха, шелестящая штукатурка,
сказка меняет шкурку, линяет - жарко,
просится: холодно, сделай, чтоб всё как раньше, -
вот и ломаюсь, кидаюсь, леплю и крашу,
клею листочки-заплатки на слюнку, жвачку -
не осыпайся, реальность, укройся, вечность,
хватит, на горе такое меня не хватит,
нет, говорят, хорошо, это ветер, ветер,
это весна наступает, оно бывает,
это тебя забывают, тебе не верят,
выйдешь к апрелю невидимая, святая,
только бы горя хватило, хватило б ветра,
чистого света, забвения, испытанья.

6
заберу у тебя головную боль,
и любовь, натертую, как мозоль,
и усталый сон, и в суставах соль,
позабытый внутри песок:
на глазок чудес - то ли в травах сок,
то ли в пашне режется колосок,
то ли выйдет прок, то ли бог-игрок
нас положит на левый бок,
а на левом - не спится в такую рань,
о не тронь, я только прошу: не тронь,
я не помню роль, не играю роль,
мне сейчас хорошо: апрель,
и не то чтоб ты меня всю согрел,
но куда-то делась твоя мигрень,
и песок из ран, шепоток из крон:
забери меня, забери,
отопри мне дверь, я не вор, не зверь,
что ж теперь, куда мне идти теперь,
там возьмут топор, там земля под пар –
не родящая, хоть убей,
и чудес обещано мне и бед,
но грубей бока мои, всё грубей,
так разбей мне лед и песок развей –
я же твой.
я еще живой.


VI
*** (сестре)

это каждое утро, это долгие годы длится:
сколько мне, блин, под дверьми тут еще молиться,
алина, мне уходить, мне надо накраситься, выйди уже из ванной,
выйди из ванной, оторви свою задницу от дивана,
делай же что-нибудь, делай, так всю жизнь пролежишь без дела,
а она отвечает: поменьше бы ты... болтала,
больше бы делала; посмотри, я легко одета,
мои руки тонкие, кожа не просит еще апдейта,
я цвету, у меня нет глаз, чтоб учиться бояться мира,
покорми меня, я голодная, если ты меня не кормила;
не ругайся, не измывайся, я умру от твоих ироний,
кто ты есть, чтобы знать и судить о моей трехгрошовой роли,
да, ты каждое утро ждешь меня возле ванной,
но я та, которая не предаст тебя целованьем,
подожди, пять минут не время, не рвись - сорвешься,
раньше выйдешь и раньше судьбе своей попадешься,
не оставь меня, не кричи на меня, дура, дура,
я с рожденья по части силы тебе продула,
я одно могу: я тебя бесконечно тоньше,
вот, я вышла к тебе, я люблю тебя, я люблю тебя. - я тебя тоже.


VII
***(виноград)

у кого шиповник, а кому виноград.
ничего не помни, прощай стократ.
никакой любви, никакого зла:
ни как цвел жасмин, ни как жизнь взошла,

ни как падал свет, ни как сад стенал,
как ползла трава по заборам вверх,
как лилась лоза через край стены:
что скажу лозе – не скажу траве,

а траве скажу: лепестки лежат,
семена-кунжут и фундук-орех.
что возьмет земля – не отдаст назад,
никакой любви, никакой не грех,

а лозе промолчу: через край ныряй,
оплетай алычу по дороге в рай.
у кого шиповник, пустоцвет, бесплод –
алычой наполнит увялый рот,

а кому виноград: в лозе, на краю,
взял простил стократ, забродил, пропал...
ничего не помню, всё узнаю –
как побег такусенький, как усик мал:

у лозы простившей плодов не рвут,
никакой любви – ко всему готов:
перелей под корни, уложи в траву
молчаливый уксус, лепестки садов.


VIII
mafiusi

Делитесь подарками всуе,
Делите с гостями приют…
Она безвозмездно танцует,
Они безмятежно поют

На летнем своем диалекте
С норманно-арабской гнильцой…
Ты взял из шарманки билетик,
Ты вызвал к себе на крыльцо

Непарные ноги тринакрий,
Усталые стопы Харит…
Дели обязательно на три
Всё то, что она говорит,

Дели и на сто и на двести
Веселые взгляды гостей.
Она не приносит известий,
Они не суют новостей

В лукошко пытливой хозяйки,
В ладошки твоих малышей…
Скорее плати попрошайке
Втройне от своих барышей,

Плати – и под скрип «Августина»
Пляши на гончарном кругу.
Она – Розалия, Сикстина,
Но дьявольски гнется в дугу!

Приходят – а Бог их не знает,
Соседям – и тем невдомек…
Не весть, но примета дурная:
Приснится, что пляшешь, и взмок,

И вымазан соком черешен, -
А утром в холодном поту
Проснешься задушен, повешен,
С билетиком счастья во рту.


IX
*** (последний герой)
неумелое подражание Юрию Рудису

Ты посмотришь – как спросишь, и что отвечать?
Ты не спрашивал раньше о многих вещах,
А сейчас и вопрос наготове,
Но гнездится молчание в слове…

Ты не спрашивал раньше, молчи и теперь.
Что-то варится – ешь, наливается – пей.
Я подсяду за стол… я помою…
Я застыну в тревожном покое:

За спиной телевизор – цветной инвалид –
Про людей говорит, умирать не велит,
Всё твердит «на кого вы похожи»
И «когда это кончится» – тоже.

Ты прости, но решать не ему и не мне.
В этой сонной, укрытой печалью стране
Мы живем – и не то чтоб не чуем,
Но как будто снаружи ночуем,

И молчим невпопад, и сидим в полутьме…
Наше плоское солнце сгорает в момент:
Взорвалось, полыхнуло, распалось…
Кроме нас, никого не осталось,

Так забудь телевизор и вспомни кровать,
Будем жить-поживать, ночевать, горевать,
И родится ребенок в июле:
Баю-баюшки, гулюшки-гули,

В волосах рыжина, на губах тишина,
Словно речь навсегда уже обожжена -
Не спасут ни вопросы, ни строфы
От такой бытовой катастрофы,

Где замкнувшее сердце тихонько искрит,
Телевизор рябит, это снег – говорит,
И шуршит, заминается пленка:
То ли летом не будет ребенка,

То ли осень настанет – и кончится роль,
То ли в телике сдохнет последний герой
На пустой государственной даче,
И никто по нему не заплачет.


X
Баллада про после войны

Ленточки, ленточки, ветер в кудряшках,
В пятидесятиках, пятидесяшках,
В юбках-оборках, руках-замарашках -
Не опусти-упусти:
Это ковровые и строевые,
Это дорожные шрамы кривые,
Пороховые вокруг роковые,
Пахнущий безднами стиль,

Черное-белое на клавикордах
Фотозатворов… ты помнишь? покуда
Время кончалось в любую секунду,
Нас бесконечность ждала -
И накатила, и катит по МКАДу,
С бою столичную взяв баррикаду,
Над пустотой заломляя кокарду,
С посвистом из-за угла,

С голосом звонче любой подфанеры…
Это Джиневры поют, Гвиневеры,
Это Секонды-моей-допогуэрры
Голуби из кинолент,
Свадьбы окопны, прощания скоры,
В госпиталях эпидемия кори,
Вместо медали - неловкие кадры
Стертых локтей и колен,

Это мишень - нарукавное сердце:
- Вы полагаете, будет носиться?..
Как лоскутком погорелого ситца,
Родина машет платком -
Пестрое пламя струится, трясется:
Это качаются флаги на солнце,
Слово любви начинается с "соци-" -
И превращается в "ком-",

Просится в строй, отдает солидолом…
Колокола раздувают подолы,
И тишина созревает тяжелым,
И замирает весна -
Помнишь, шуршали почти как звенели
Мятые платья из сизой фланели…
Время закончилось, мы поумнели,
Мне ли, ну мне ли не знать

Длящейся вечности взглядов совиных,
Пуговиц тесных на всех горловинах:
Муж - колтованы, жена - пуповины…
Боже, какого рожна
Нас прижимает к земле половинной:
Старятся руки, сгибаются спины…
Если одна половина невинна -
Значит, другая грешна,

По вертикали, по горизонтали -
Красный кирпич, самолеты из стали,
Кто-то становится selfish и stylish,
Кто-то уходит в расход,
Как мы устали, мы так не хотели -
Но самолеты уже пролетели,
Нам обеспечены только постели
Для нарожденья пехот,

Для сотворенья военного рая:
Раз - прорастают, стоят, выгорают,
Два - трепыхается ленточка с краю,
Три - запевай, твою мать,
Будешь героем, посмертно - героем…
Душно, проснемся и окна откроем -
Ветер приносит такое, такое -
Слёзы и не рассказать.


-------------
Игорь Караулов


ПРОДАВЦЫ ПРЯНОСТЕЙ

Новогодние отрывки

1.

и еще один год пройдет – а что изменится?
перед глазами еще раз прокрутят кавказскую пленницу
кнопочка щелкнет, пеночка вылетит, фьють-фьюить:
надо меньше пить, надо меньше пить, надо меньше пить.

коротко говоря,
тридцать первого декабря
мы с друзьями, как правило, ходим в баню.
в баню, огромную, как вокзал,
огромную, как спортзал,
как площадь всех расставаний.
сказано сильно – "с друзьями". с другом одним,
да и тот – заплечный черт-херувим
на две ставки
зырк-зырк из-под лавки.
когда пиво пьем,
вроде как вдвоем,
а как хлеб едим,
так почти один.

2.

тридцать первого декабря
одиночество рыщет по стогнам
ja-ja
мигает зубов гирлянда,
холодом дышат гланды
и шатучие ангелы медленно тихо поют
ja-ja
и по небу ходит большая звезда призовая.

милый августин едет на мертвой телеге домой,
мундгармоника вместе с усталостью ноты забыла.
оторочено поле еловой густой бахромой.
милый августин, где тебя носит хромая кобыла?

в снежном твороге сахар блестит, а в неспящем селе
так разит мандарином, что близится газовый ахтунг.
ты приедешь домой, и соседские дочери ахнут
перед тем, как из черной трубы улететь на метле.

3.

в телевизоре нет никого,
только снег, только шип незвериный
и ворованный свет боковой.

разбитные пышные мужчины
галстучным осыпались дождем.
деловитые принцессы
туфельки попрятали в мешки
и сказали: мы тоже уйдем,
нам-то тут совсем без интереса.

мы теперь простые электроны,
от высоких судеб далеки.
вероятно, к новому сиону
мы уйдем сквозь ваши проводки.

Продавцы пряностей

Запах - тугой аркан, не пускает прочь.
Кто-то сегодня в лавке: Магомет, Абдулла?
Куском ли корицу, в ступке ли потолочь?
А это неважно, лишь бы зима ушла.

За эту зиму забыли грамоту корабли;
кроме одной, вышли замуж дочери Мустафы.
Отзвенели динары, нынче хрустят рубли.
Северный полюс отполз на ширину стопы.

Дряхлой собакой в углу вяло рычит зима –
так бы и укусила, да съела свои клыки.
К плову нужна зира, к курице куркума:
вчерашние новости скручиваются в кульки.

Так попадают в краткий свой парадиз
аргументы и факты и прочая лабуда.
Мне остается язык, состоящий из
двух драгоценных слов: "спасибо" и "никогда".

* * *

эсхатология – это испанская скатология,
так же, как наш стакан по-ихнему – "эстакано".
на снежной улице каждый испанец – гогия,
каждая испанка – лейла или манана.

у классика было желание быть испанцем.
у меня его нет – хоть иглою пошарь под ногтем.
зато на моей спине парашютным ранцем
сидит декабрь и колядки поет по нотам.

снег прибывает. на дне – острова брусчатки.
частят воробьи: дай-дай телефончик ноя.
я им оставляют твердые отпечатки
и шествую дальше – мне в ноздри сквозит весною.

моя шевелюра в небесной плывет воде,
и я разгоняюсь медленной электричкой:
мой камергерский, несытая дмитровка,
далее – обезличкой –
везде.
Бразильская мелодия

я буду зверь лесной, я буду мартин борман
на мелкие листки, на тряпочки оборван
в лишайники и мхи запрятан тишиной
но только не ходи, пожалуйста, за мной

ты не ходи за мной ни впрямь, ни понарошку
не посылай за мной ни бабочку, ни кошку
не повторяй за мной: кунжут, кунжут, кунжут
пароль уже не тот – тебя еще не ждут

а просто заведи лазурную тетрадку
записывай в нее про снег и лихорадку
кто нынче вестовой, кто нынче генерал
и кто кого убил, и кто о чем соврал

пусть время подлое таращится глазуньей
летает кодлою над нашею лазурью
толчется у двери, маячит у окна
запомни главное: в бразилии – весна

у нас в бразилии в ветвях так мало ветра
у нас в бразилии в лесах так много педро
хоть ноту высвисти, хоть имя назови
сто голосов тебе признаются в любви

не завтра, не сейчас, но где-нибудь в апреле
суконный небосвод порежут на шинели
и подойдет конец привычным словесам
я научу другим, когда узнаю сам

* * *

я отшельник, для меня шумит ольшаник
в голове моей творится обезьянник
мне не перекричать своих макак
я их унять не знаю как

словно лотос, у меня растет гипофиз
я японца незаконченная повесть
меня читают сосны, облака
для изученья языка

* * *

В конце концов, ведь это шанс,
а я теперь уже не тот,
грызущий кислый барбарис,
шугающийся продавщиц,
не лучше вяжущий слова,
чем распроклятые шнурки.

Уже зубного не боюсь,
уже бестрепетно смотрю
в соседний, светлый кабинет,
где принимает Доктор Смерть
в простых учительских очках.

И уж тем более – тебя
легко мне было бы вести
от фонаря до фонаря,
от остановки до метро
и от одной твоей любви
к другой, "под снегом и дождём".

Увы, я снова опоздал:
твоим любовям кончен счёт
и нет нужды в проводнике.
С годами, может быть, Харон
меня в напарники возьмёт,
чтоб по нечётным отдыхать.

Кукушечка

зову я смерть – она не откликается
наверно, тащится в метро, а может, с эросом блудит
(короче, аппарат абонента выключен
или находится вне зоны действия сети)
зато моя кукушечка трещит, не умолкая
она совсем ручная
пришпилить бы ее на лацкан пиджака
и так ходить, не умолкая
(она почти, почти ручная, правда!)
я кинщик ваш и киноаппарат
сбежал с пионерлагерного склада
я вам кручу неброское кино
прохладное, как день такой осенний
размытое, как тени на асфальте
как в облаках арабский караван
и с каждым кадром
моя кукушечка стрекочет о своем

увы-увы, мои смешные дети
я на холстину вашу не гляжу
в моих глазах – фигуры лиссажу
каких и нет и не было на свете
я даже до свиданья не скажу
сейчас зажжется свет, а мне нельзя при свете

* * *

Much Madness is divinest Sense
E. Dickinson

Сошедший с ума не заметит, с чего сошел:
Ступенькой, казалось бы, меньше, ступенькой больше.
Он только локтями чувствует произвол,
Когда надевают фрак, надевают пончо.

Сошедший с ума не узнает своих родных.
Они ему, верные, кажутся неродными.
В глазах его масло, а им остается жмых;
Спросили про день, а он называет имя.

От комнаты к комнате – всё потолок белей,
На каждый порог помогают ему взобраться
Живые и теплые призраки королей,
Пронзительных теноров, искренних святотатцев.

Сошедший с ума обретает свой новый ум –
Фиалковый, розовый, ирисный, ноготковый,
Блестит им в улыбке, как золотом толстосум,
И к людям выходит с прибитой ко лбу подковой.

За ним медицинскую карту несет жена
И тащится осень нищенкой городскою.
Он чертит сады, как хитрые письмена,
И Брейгель Цветочный играет его рукою.

Всё это, наверно, лишнее, это зря,
Но я не могу – меня обложили данью
Соблазн сумасшествия, сумерки ноября,
Хмельной Петербург и вокзальных котов рыданья.

Керогаз

В это время объявили антракт,
и я ходил, не виноватый,
среди звёзд и коричневых промежутков.
Зияния в кирпичах, забитые досками.
Веранды, способные только сниться.
Это время не тронуло множество ценных вещей
(не так уж крепок его желудочный сок):
рваные кеды, супницу со слонами,
подшивку за тысяча девятьсот…
Банку с яблочным джемом, где джем превратился в сахар,
а сахар – в каменную соль.
Наконец, со дна гремучего сундука
я достаю примус, а может быть, керогаз.
Разжигание примуса было тайным искусством ушедших племён:
чтобы пятки вместе, мизинец скрестить с безымянным,
и молитву прочесть богам, и, наверное, что-то еще.
Но у меня получилось проще: утопленникам везёт.
С примусом в вытянутой руке я вышел на улицу.
Нельзя сказать, чтобы там были толпы народу,
но шли какие-то люди и плыли летучие мыши
в комковатом черничном киселе.
Фонари благоухали, как лимонные дольки,
и на мой вопрос, естественный и простой,
каждый мне отвечал: Иона.

Иерусалим

как-то уже и радуюсь отсутствию отзвука
ничто не мешает моему говорению
засыпаю в одежде – машина всё постирает
на короткой волне я лечу в иерусалим

а там такое, такое
то ли пули свистят, то ли мечи сверкают
глядят на меня маслины тысячью черных глаз
кто это выпал из воздуха и зачем

ну что за жизнь у меня, посмотри
стая гончих дедлайнов бежит за мной
халапеньо проел мне желудок
есть любовь, нет любви – не пойму

но стоит мне задремать
незаконного кофе
кружку задев рукой
и вот уже стою на холме
и просторный вид
словно камень, бьет меня между глаз


--------------
Вячеслав Хованов


ВИСОКОСНЫЙ ФЕВРАЛЬ

Тянуть сквозь время счет его же дней -
Бездарное занятье. Но длинней
Мне не придумать. И закроем тему.
Откроем дверь и - с пятки на носок...
Там окоем по-прежнему высок.
И это подтверждает теорему,

О том, что март не хуже февраля.
В известный срок банальная земля
Взопреет тривиальными парами,
Отшелестит, отпахнет, отжурчит...
И вновь - багрец, и в воздухе горчит.
А там, глядишь, зима не за горами.

Строфы хватило на год, двух - на жизнь.
А третья ни к чему. Куда ни кинь,
На что ни глянь, во что ни плюнь от злости -
Все замкнуто. Печатаешь шаги
В квадратные от ужаса круги.
И каждый намекает о погосте.

Смешно до слез, до судороги рта.
Как видно, я не понял ни черта
Резона, что из лона вывел к свету,
Каприза, что заставил говорить
О том, что ничего не повторить
И ничего не избежать при этом.


* * *
Мы не пойдем ни в ЗАГС, ни к алтарю,
Ни с Мендельсоном, ни под образами.
Ты слушаешь с закрытыми глазами,
А я (зачем - не знаю) говорю.

Я говорю тебе о том, что так
Уже бывало. И неоднократно.
Пока ты здесь - я, в общем, даже рад, но...
Какой-то непредвиденный пустяк,

Коварное стечение светил,
Товарных масс и будуарных сплетен
Настаивает на нейтралитете.
А в результате - вновь не посетил.

Вновь уберегся. Вот об том и речь.
Нет - не усталость и не отвращенье.
Но мысль уже быстрей, чем ощущенье.
А значит, геморрой не стоит свеч.

Don't cry my baby. Не утонет мяч.
Я, видимо, уже не стану проще.
Глаза открыты. Так зачем наощупь?
Мы не чужие. Разные. Не плачь.



СЛУЧАЙ

Мы вышли где-то около семи...
Нет - я был без часов. Но за дверьми
Уже стемнело. И к тому же время,
Текущее во мне, как дождь сквозь тьму,
Я с детства ощущал. Вот потому
И утверждаю... Но вернемся к теме.

Мы вышли где-то... И, сойдя к воде,
Уставились в нее. Не помню - где.
Что, в общем-то, логично - все хронопы,
Как правило, с пространством не в ладах.
К тому же в этом городе вода -
Везде... И он сказал вдруг: "Пенелопа

Напрасно изгоняла женихов.
Не верь Гомеру. Ведь расклад таков,
Что Одиссей не смог бы возвратиться.
Точнее - не успел... Точней - не стал..."
И я услышал в голосе металл.
Тот самый - "в жилах кровь, а не водица".

"Откуда ты?.." - я у него спросил
(На "знаешь" как-то не хватило сил)
И обернулся, проследив за жестом...
Но там шел дождь, как время сквозь меня.
Ни дыма, ни далекого огня.
Одно сплошное "действие и место".

К чему бы это? И, уже решив,
Что вслух задам вопрос про мрак души,
Про даль вершин и дальше в том же духе,
Я начал поворот вокруг оси,
Как звук (как будто екнул клавесин)
Коснулся недоверчивого слуха...

Возврат домой свершился как-то сам.
Без приключений - слава небесам.
Но приписать возможно только чуду -
Что не было ни всплеска, ни кругов.
И не было его. Он - был таков...
Каков же?.. Но не знаю. Врать не буду.


МАРОДЕРСКИЙ ВАЛЬС

То не совесть стучит
в уставной барабан.
И любовь не к Отечеству,
разве - к гробам.
Но когда ж ты успел
перепачкать мундир?
Умирать за идею?
Да брось, командир.

Не дури, командир.
Ну, какая там "честь"?
Это трудности с дикцией -
"чих" вместо "есть".
Неужели ты думал,
война - это тир?
Уставной балаган.
Отставной Мойдодыр.

Это прятки впотьмах
и пятнашки - насквозь,
Где удушливый страх
трансформирован в злость.
Это спор на полбанки
трофейных сардин,
Что уйдут восемнадцать,
вернется один.

Это рубленный воздух
и ржавый песок,
И вперед, перебежками,
наискосок,
И назад - по огрызкам
домов и квартир...
Уцелеешь - расскажешь.
Прощай, командир.



* * *

Весна зимой привычна, как и то,
Что в феврале мокры края пальто,
И воды вновь подходят к ординару,
И рыбаки в Финляндию плывут
На льдине, хая тощую плотву,
Как гипотоник хает коронары.

Зима весной не удивит народ
Из этих несгибаемых широт
И этих нескладных меридианов.
Взять хоть меня, я сей момент в пути,
Мычу какой-то пакостный мотив
И грею руки в глубине карманов.

Зима зимой, весна весной... Куда
Я дел троды нелегкого плуда?
Куда я вдел их, сирых и убогих?
Но пусто в угловатой голове,
И дустом слоги стелются в канве,
И мерзостно мокры мои дороги...


* * *

В обиде, в тесноте... А впрочем, что ж -
Не век же культивировать обиду.
Напялить престарелый макинтош,
Отправиться выгуливать либидо

На все четыре стороны, на все
Четыре неизбежные стихии.
Но только шаг и - белка в колесе,
Пророк на колбасе, петля на вые.

Назад, назад, абстрактный Росинант.
Пророчествовать - слишком много чести.
На цыпочках, на кончиках пуант
Вернуться в мир привычных соответствий.

Там - "летний стих, написанный зимой",
И монитор, мерцающий устало,
Там на ветвях сидит глухонемой,
Рассматривая вещее зерцало,

И я - без меда, но навеселе,
И без усов, но, явно, не младенец -
Пью пиво, заедаю крем-брюле
И никуда уже отсель не денусь.



* * *

В тихом предместье на той стороне
Узкой реки ты смеешься во сне,
Спрятав ладошки под щеку.
Я это знаю, хотя не видал -
Речка узка, да коварна вода -
Может забрать ненароком.

Я не рискую, сиречь - не герой.
Впрочем, для той, что зовется сестрой,
Это не так уж и важно -
Легкую рябь, нумерованный вал -
Все одолеет, беспечен и мал,
Белый кораблик бумажный.

Утром ты выйдешь к изгибу реки
И прочитаешь четыре строки,
Бледных, невнятных, размытых,
И засмеешься, как в давешнем сне...
Только лишь это препятствует мне
Сделать последний свой выдох.



* * *
Но тонкий лирик толстую строку
Не одолеет. Стыдно дураку
Писать вообще, а о себе - тем паче.
Куда как проще - выпить, закусить
И, между прочим, у нее спросить...
О чем бишь? Да, неважно. Наудачу

Спросить о детях, о здоровье и...
И в этом круге дома и семьи
Прижать суставы к мякотному боку,
Чтоб отогреть не мозг, но мозг костей
И перестать входить в состав "гостей",
Считаясь недоступным и глубоким.

Доступно все. Но есть всему цена.
И десять раз тебя пославший на ...
В одиннадцатый скажет: "Ближе к делу."
Ты эту близость "дружбой" нареки
Или "любовью". Вы же так близки,
Что слов не надо... Так шарманка пела...



РОЖДЕСТВО

Мы любим спать во сне. Мы наблюдаем,
Как зрелый снег лежит, неподметаем,
Как он летает, словно сон во сне,
И на окне, молочном от мороза,
Не Дед, но Санта, тучный и тверёзый,
Рисует что-то дужкой от пенсне.

Мы спим во сне. А в дальнем Вифлееме
Взошла звезда, и правильное время
Отсчитывают новые часы -
На стенке, на запястье, в изголовье,
Под гравировкой "от родных с любовью"
И в мине у нейтральной полосы.

Я сплю во сне, и мне все чаще снится,
Как турбореактивная синица
Испепеляет журавлиный клин.
Я просыпаюсь с криком, но снаружи -
Все тот же сон. Вполне могло быть хуже.
Об этом, впрочем, пел какой-то "Сплин".

Не спи, ковбой. Рождественские грёзы -
Опасны. От морозного наркоза
Так просто не проснуться никогда.
Но тикают часы, звезда мерцает,
А за окном - лишь скорбный смех творца и
До хруста затвердевшая вода...



* * *

...и вот, впадая в еженочный транс
В конце отрезка ежедневных бдений,
Я вижу - как танцует Декаданс
В листве несуществующих растений,

Чтоб сразу после с острия пера,
Сменившего и смысл и фактуру,
Сползали в подворотнях фраера,
Кровавя достиженья штукатуров.

Не гений, не злодей - не угадать:
Откуда, для чего?.. Но постепенно
Снисходит пробужденья благодать,
От тромбов раскупоривая вены.

И в полумгле, в предутренней тиши
Сливаются в конфузе и в экстазе
Корявые движения души
С журчанием в остывшем унитазе.

"Что делать?" - риторический вопрос,
Ведь равноправны и попеременны
Парящий в купоросе альбатрос
И вышеупомянутые вены,

Ведь, возвратясь в себя, найдешь ханжу
В любой из зафиксированных строчек:
"Я был простым. Теперь я ухожу..." -
И дальше два абзаца многоточий,

Что, якобы, утаивают нить,
Ведущую к разбитому корыту...
Каким ты был, таким уже не быть.
И ничего за точками не скрыто.



* * *

...а потому, что надо проверять
Карманы, сундуки, почтовый ящик -
Где полстроки, где памятная прядь -
Все то, что было в прошлом настоящим,

Все то, что неминуемо впитал
Твой голос, взгляд и скованные жесты -
Бесценный дым, воздушный капитал,
Густая пустота святого места.

...а потому, что, умеряя прыть,
Накапливаешь шрамами на коже
Пространство - то, которым будешь жить,
Когда ничем другим уже не сможешь.


-------------
Станислав Тихонов


***
…Снова я стою
на том дворе, где грецкая листва
шестнадцать лет не осыпалась в кадку,
стоящую внизу. Как много лет
ушло с тех пор. Как я переменился!
Другие имена, другие листья
лежат в моих гербариях, но здесь
меня опять охватывает это
внезапное волнение. О да –
вотще ничто не исчезает в мире,
всё остаётся.
Вот окно над аркой
и комнаты, куда меня ребёнком
на лето привозили. На столе
литые виноградины лежат,
тяжёлые, с голубоватой тенью.

Мы с дедушкой с утра ходили к морю
и мраморных медлительных улиток
недалеко от теннисного корта
я в безымянных травах собирал.
Сокровища какие! Каждый раз,
беспечно принесённые в квартиру,
они, ожив, пока не видел я,
повсюду расползались. Сколько тайн
трюмо и застеклённый шкаф хранили!
Дымящий ёжик, хрупкие весы,
ноздристые коралловые ветви –
всё для игры годилось.
Вечереет.
Я узнаю мучительно и живо
летейское биенье бытия.
Мы сохраняем вещи и названья,
а те, что нас любили, сами знают
когда вернуться. Ты давно привык
одалживать свою походку, облик
случайным персонажам жизни. Я
тебя встречаю в нашем переулке,
когда с вокзала поздно возвращаюсь,
весёлых и приятных мыслей полон.
Как длится радость этих совпадений
и связки непослушные дрожат,
какие независимые тени
деревья призваны изображать
вдоль переулка. Голоса уходят:
вы с бабушкой ворчите, отыскав
задумчивых улиток на комоде
и нескольких, пролезших в книжный шкаф.
Мой детский возраст: ракушка витая –
тот ломкий кальций из густой травы,
далёкий звук последнего трамвая,
причудливый избыток синевы.
Мой лёгкий призрак пробегает мимо
и прячется за кадкой во дворе.
А я стою, бесплотный и незримый,
……………………………………..
и вспоминаю.

ТРИ СТИХОТВОРЕНИЯ
Моей жене
1. Окно во двор

У счастья есть много лорнеток
и дивно изогнутых линз –
за расположением веток
найди виноградник и лето,
и облако в форме кареты,
и служащих, из-за кулис
спешащих расставить как надо
приметы и мелочи дня:

звенят, умирая, цикады,
иль умирают, звеня.

Лежит между трещин асфальта
заржавленный пфеннинг, а мы
поднимем его и в Фиальту
из нашей лазурной тюрьмы
уедем, родная.
Так просто
мне всё предсказать потому,
что этот оптический остров
не принадлежит никому.

Как ночь в очертаниях стройных,
как мост, перевёрнутый в ней
и в бездне плывущий спокойно,
как самый богатый ручей,
как память, как чьи-то приметы –
наш остров – узор за стеклом
двойных отражений и веток,
штрихованных под фонарём.

Лиловое, душное лето,
счастливая осень – и раз:
фонарь, уже взглядом согретый,
вдруг перемигнул и погас,

и снова зажёгся. И снова
всё дивно сложиться должно:
у счастья немного такого,
что может быть предрешено.

Я плечи твои обнимаю
и вижу, как кот теневой,
стремительно перебегая,
сливается с тёмной стеной.

2.
Я знаю, как тебя зовут
и всё же – отзовись на имя,
произнесённое моими
губами тёмными.
Живут
в ночи узорчатые звуки:
журчит из батарей вода
и кто-то в стенах моет руки,
шипит и падает звезда,
играет телефон печальный,
сервиз качается хрустальный,
мерцает музыка. А там –
как зуд души на месте давней
забытой мысли, как за ставней
мелькнувший свет – проходит лифт
в прозрачном стояке по дому.
Темно.
Я никому другому
волнения не передам.
Ты рядом в темноте звучащей
и ветер с каждым вдохом чаще
терзает переплёты рам.

Я знаю имя, помню имя,
проснись, соедини с моими
руками руки, перерви
слепую связь со смертью дальней,
с узорной ночью, мукой, тайной,
проснись или проговори
сквозь сон хоть что-нибудь…

3.
Звезду показываешь мне
с балкона в городе чужом.
Да, вижу, там, на самом дне,
где кончился соседний дом,
там, где завешанный бельём
другой балкон и тёмный вяз –
над самой крышей.
Мы вдвоём.
Мы, только мы, одни, сейчас.

Дай мне почувствовать слезу
и бледность твоего лица,
пока прохожие внизу
переговариваются,
пока – смотри! – вдали горят
как будто щели темноты
те провода у фонаря.

О, только ты.

2004


Сказка

1
Суровый карлик, мелко семеня,
в набедренной повязке, с лёгким луком
сворачивает к зарослям бамбука
и останавливается у пня.

И знает только почерневший пень
какие тайны прячет карлик этот
и что за знаки на песке нагретом
смешная вытанцовывает тень,

зачем он сквозь враждебные места
путь преодолевает осторожно,
или растит целебный подорожник
у облюбованного им гнезда.

Он любит: засыпать в сезон дождей
под гул вверху, под дальний гул невнятный,
и на листах коралловые пятна,
и попугаев в темпере ветвей.

С каких соцветий собирали мёд
сухие пчёлы мёртвых ожерелий,
и где поэт какую дань возьмёт –
он знает всё, любимая, – и трели

в полдневный зной, и складки камышей,
болотных сумерек слепые звуки,
и призрак неиспытанной разлуки –
полёт летучих белок и мышей.

Но каждый сон как папоротник. В каждом
ветвится жизнь неведомая, где
пьют тоник в час весёлой летней жажды
и босиком спускаются к воде.

Наш мир простой ему упрямо снится.
Подробности искрящиеся все
вращаются, как солнечные спицы
в изогнутом и зыбком колесе:

вот мотыля у лампочки в прихожей
щекочет ослепительный вольфрам;
проходим мы, на призраков похожи,
по ласточками вытканным дворам;

почтовый ящик, после ливня юный,
привычно голубеет на углу…
Проснётся карлик, чёрный и угрюмый,
остывшую поворошит золу,

и будет ждать, когда коснётся края
вечерних вод шар солнца огневой,
чтоб поспешить к святилищу, сгорая
почти что человеческой тоской.


2
Малыш, когда лунные горы
рассветный покроет туман,
замри под кустом икеоры,
спрячь карту в нагрудный карман.

Не двигайся. Небо светлеет.
Роятся лучи в высоте.
И капли на венчиках тлеют,
и вспыхивают на листе.

Но только я не для искусной
природы и солнечных пчёл
по тропке, волшебной и узкой,
тебя в эту область привёл.

Здесь в замке лобелий воздушных
наш маленький карлик живёт.
На вырубленной опушке
бессмертник дикий цветёт.

Есть кошка и даже веер
из пальмовых листьев есть,
но то, что всего важнее
от глаз укрыто не здесь:

там, ниже, где звуки мнимы,
где в мхах увязает нога
стоит, дикарём хранимо,
деревце, как рога

священного нежного зверя,
и странный изгиб, как взмах
руки истомлённой, веришь,
волнует его впотьмах.

И карлик смотрит, тоскуя,
как небо меняет цвет,
и левой рукой рисует
на листьях её силуэт.

Он, ветки до блеска отгладив,
в сирингу дует и ждёт.
Как мир прекрасно-прохладен:
ни звуков, ни форм, ни нот!

Печален в золе кузнечик,
ночная цикада грустна.
Наш мир беспечно-конечен,
но только не здесь, родная:

мы в той сквозящей, высокой
аллее в апрельском дымке
застенчиво и одиноко
бродили с тобой налегке.

И пусть здесь лианы и вереск,
и травы под вечер слышней –
подробностей редкие звери
здесь движутся легче теней:

соседская рыжая кошка,
внимательный северный лес,
овраг, пленённый морошкой,
картинки наших небес.

А мне и легче, и слаще,
играя, тебе дарить
для нашей игрушечной чащи
почти ариаднину нить.

Послушна волшебному звуку,
ты выйдешь с тростинкой в руке,
увидишь туман над Мобуку,
и зайчик луча на песке.

2002

***
А не то верёвок собери
Завязать корзину до зари…

Махнём на Понт с тобою? Чёрта с два
отыщут нас с корзинкой Мандельштама,
где лучший тоник и овечий сыр…

Вокзальным музам не нужны слова –
мелодиям моей эпиталамы
они послушны и пропустят нас.

Чабрец на склонах и какур в цвету
найдём, купив на станции открытки
случайно, с рук. Заблудшую звезду,
в акациях заблудшую звезду
за привокзальной площадью как нитку
с одежды ночи снимем на ходу…

А дальше пусть везёт рыдванчик прыткий
нас и корзину к морю. Так махнём
на Понт с тобой туристами простыми?

Там небо с морем путается днём.
И риза чья-то под скалою стынет.

2001


Слайд

Веранда в полдень. Дверь открыта в сад.
Из ирисов – засушливые трели.
Здесь час назад, откинувшись, сидели
и разговаривали невпопад.

Потом ушли. Оплавленный паркет
купает тени заоконных веток,
пустующую мебель, пыль и лето,
сбегающее заполдень к реке.

Стоят этюды у стены за креслом,
стоит жара, который год цветут
под окнами ромашки – густо, тесно,

и облака стоят, и люди ждут
вечерних гроз, карминного рассвета…
Веранда. Полдень. Золото паркета.

2001


9 (из венка сонетов)

Укромный знак с изнанки всех мгновений –
но я забыл, что я хотел сказать.
Бесплотны мысли – ласточкины тени.
Закрой глаза и дай себя обнять.

Какой соблазн июньской синей лени
всё недосказанное объяснять!
И жарко как! Мы, обхватив колени,
молчим, пока вызванивают пять

мои часы. Дрозд примечанья пишет
к минутам счастья: тише, тише, тише…
Замолк. И клюв из листьев показал.

И зеркальце твоё поймало тучу…
Моя отрада, этот миг и случай
я, кажется, с рождения искал.

2001

Письмо
С. В. Т.
На улицу! – в ограде есть провал –
пролезть туда и за кустами будет
тропинка со скамьёй: я там бывал.
Цвели пруды и умирали люди.

Куда как много дней… Пока скользят
с исподу фиолетовые тени
на том стволе, пока дышать нельзя
от обморока розовой сирени,

пока цезуру тянут облака,
любовь моя, я обмирать останусь,
рассматривая пригоршни песка,
детьми разбросанные у фонтана.

Здесь всё должно и хочет стать твоим –
до камешка у моего ботинка.
Найт пишет книгу, подрастает мим,
сияет тютчевская паутинка.

Волшебные качаются цветы,
бредёт садовник в старом графском парке –
и все они – ожившие подарки,
влюблённые давно в твои черты.

Как просто всё и как же счастлив я!
На улицу скорей – сегодня сонно
поют овсянки и вдали клаксоны.
Ограда, клён, бессмертная скамья.
2002

----------
Глеб Бардодым



* * *

Такой сентябрь, и воздух так щемящ,
так настоящ, так искренен и подлин!..
Пусть все горит! пусть времени за полдень! -
я брошу все, возьму футбольный мяч,
пойду, поеду - все равно! - в Лосиный
с тобою, юной, и с подросшим сыном,
точнее - переросшим...
И, как встарь,
мы будем прыгать неуклюжей птицей,
дурачиться и грустно веселиться,
и пить густой, настоянный янтарь.

Но если встарь - мы пили и пьянели,
то нынче нас настойка не берет!
Все потому, что знаем наперед -
что там, в янтарном городе Пьянелли...
А там - блудливый дождик по щекам,
по голым веткам, вымокшим щенкам,
и по глоткам, как колдрекс неизбежный,
мы осень пьем...
Лосиный за окном,
и мокнут ели вытертым сукном,
и так далек декабрьский снег рубежный!

24.09.2003
------------------------------------------------
* * *

Осипла бессильно кричалка,
а пытке не видно конца!..
Жестокая штука – мочалка
под жесткой рукою отца.

«Я чистый! Не надо, я чистый!»-
от горя ослепнув, молю,
не зная, что лет через тридцать
субботы мои полюблю.

А папка то розгой стегает,
пластая над жарким полком,
то в пальцы мне кружку вдевает
с заваренным мамкой чайком.

Я – белый, скрипящий и гладкий!
Он – серый, местами рябой…
А я и не знаю, как сладко
себя очищать через боль,

считать с понедельника числа,
скупой приближая паёк…
«Я чистый, не надо!.. Я – чистый!»
«Конечно, ты чистый, сынок…»

31.10.03
--------------------------------------------

* * *

Греться, продрогнув, о чашку казенную.
В тамбуре, в едком дешевом дыму
молча смотреть в заоконную
тьмутараканскую тьму.

Тьма тараканская, снег фиолетовый,
пристани-росстани голых платформ,
простыни с серою меткою,
тухлой лучиной плафон…

Стих написать бы – да буквы качаются,
выдохнуть песню – да воздух кончается,
волю вдохнуть – а вдыхаешь дымы…
и тараканы сползаются
из шевелящейся тьмы.

12.2004
-----------------------------------------------------

* * *

Весна половецкой ордой
нагрянет. И я – молодой!
Еще далеко до столицы,
еще не столицый, а с той,
которая – птица…

Коснется ладошкою лба
девчушка-пичужка, судьба,
мазнет мимолетно елеем,
махнет на прощание…
Ба! -
Стареем…

По мартовским голым садам
и тающим старым следам –
как будто с бутылкой «Агдам»
по вымершим пляжам Сухуми…
Я все, что осталось, - отдам
за это безумье,

когда словно ода – «О, да!»,
когда под лопатку –
сюда! -
гроза голубую заточку
вонзает,
и шквал провода
мотает скакалкой…
…Когда
по желобу мчится вода
и падает в гулкую бочку.

23.03.04
--------------------------------------------------

Пересадка. Ночь. 1975.

На станции Яр есть железная печка,
голландская круглая печь…
На станции Яр замирает сердечко
от этих волнительных встреч.

Пермяцкие, вятские, вотские речи
и стук задубелых подошв
вокруг говорящей бормочущей печи –
как будто бы путники в дождь

под деревом встретились или как будто
сошлись погорельцы…
В мороз
за мамою с бабушкой, в шали закутан,
иду.
И идет – паровоз!

Он черен, как зверь, желтоглаз, огнедышащ,
звезда на проклепанном лбу,
и рук его – сотни, и ног его – тыщи,
и в каждой руке – по столбу!..

Мне жутко и весело в темной плацкарте
следить за лесами пожар,
водить по отцовой потрепанной карте:
вот Киров, вот станция Яр,

которая дальше, все дальше и дальше,
как речка – не может истечь,
где в черной ночи зачарованный мальчик
и где говорящая печь.

07.2004
----------------------------------------------------


* * *
Конец июля. Вишня и малина.
Еще от лета месяц с небольшим.
Уже от жизни только половина,
а от бессмертья – только на аршин.

Мансарда. Ночь. Я это где-то видел…
Река в дожде. Груженая баржа
с фонариком на рубке. Лопухи
изнанкой млечной светятся,
как бедра
купальщиц, отжимающих белье…

Я помню…помню…смутно и нетвердо:

Тетрадь под абажуром, мотылье
на легком тюле…
Поздние машины
шуршат по Руставели. Мокнет сквер.
Соседи, наконец, затихли… Чая
последняя щепоть в бокале крепнет,
накрытая осьмушкою листа…

А вечность – вот!
Она – в дыханьи ровном
уснувшей женщины,
и в трепыханьи крыльев
у моего лица,
и в бормотаньи ямбом!

И денег нет.
И лето - впереди.
28.07.04.
-----------------------------------------------
* * *
В Лосином первый снег, а здесь дожди…
Я все твердил: до лета подожди,
нам снился август, нам Стожары снились!..
Сменились ветры, звезды и вожди,
и даже мы с тобою – изменились.

Имен измена, перемена мест,
озноб простынный, эхо, пыль на полках…
Любовь умрет, надежда надоест,
а вера голой выбежит в подъезд,
поняв: она – одна и вся – в наколках

в холодном мире, в мировой трубе,
звенящей сталью с Альп и до Памира.
Но этот мир - он точно по тебе,
и ты – по миру.
10.10.04
-------------------------------------------------------------------
* * *

Тропинка суха и морозна…
Река по долине пустой
тяжелою кровью венозной
течет под остывшей звездой.

Подранок хрустит на болотце:
ни в небо подняться, ни плыть…
Пора б уже воду в колодце,
спустившись в него, перекрыть

и выстудить, высушить баньку.
С поллитрою мутной в горсти,
котят и брюхатую Маньку
по сумеркам к куму снести…

И кум, от кумышки веселый,
с собою и миром в ладу,
и поп, подымая подолы,
спешащий к вечере по льду,

и я, возвращающий в город
себя, как отвергнутый счет, -
по-разному чувствуем холод,
который по венам течет.

17.10.04
--------------------------------

* * *

Время остается за окном,
лампа накрывается сукном
сумерек в сиреневых ворсинках.
Утро, пудра, поезд – все потом.
А сейчас: на плечиках и спинках
словно культи снятые одежд,
наши крылья смятые…
И снова
мы на берегу, на кромке - меж
вьюги, завывающей бесово,
и спокойной вечности в шкафу
классиков в египетских потемках.
Мы качаем лодочку-софу
и совсем не ведаем о том, как
набирают наши номера,
тычут в кнопки, мышью кругом водят.
А вот сеть взяла и померла:
отправляют письма – не доходят…

…Ткнется лодка в мели…
Стул сутул.
Очерк спящей женщины неясный…
И далекий долгий-долгий гул,
ровный,
несмолкающий,
бесстрастный.

Декабрь 2004
----------------------------------------------------

Ночь у родителей.

Длиннее зимы и короче годы.
Как ночь - моим невзгодам не пройти…

Так без гудков уходят пароходы
заснеженным фарватером Пути,
лишь киль скрипит...

Прохожий запоздалый
спешит домой.
Все – словно в детстве…

Пясть
на корочке оконной пятипала,
и лев разинул плюшевую пасть.
Но бабушке уже под девяносто,
хрипит за стенкой…
Бывший полуостров
стал островом пустынным… - и непросто
через пролив на материк попасть.
А если честно – никогда…

Машина
нашарит окна сослепу,
морщины
и в волосах серебряную нить.
И мама встанет выпить из кувшина,
отец у фортки встанет – покурить
вонючим, до слезы, противоядьем
от зим и ожиданья корабля,
сквозь катаракту ледяную глядя,
как отплывает медленно земля,
как круглая луна теряет силу
и снег исписан, словно письма к сыну,
и так пусты окрестные поля…

23.01.2005


----------------
Владимир Серебренников



***
Скоро осень — пора наступать
Уходящему лету на пятки,
Георгины его покупать
И откатывать тыквы от грядки,

Строчки править, листву ворошить,
Или, к морю сходя по тропинке,
Чуть прищуриться — и притушить
Освещенье в окрестной картинке,

Заходя в закоулки теней,
Зарываясь в их серые складки
От печали — и все-таки ей
Неизменно проигрывать в прятки,

На прохожем увидеть пальто
И над крышами пригоршни дыма,
И внезапно увериться, что
Скоро осень — и что-то помимо.


ВЕСЬ ЭТОТ БЛЮЗ…

1.

Рассветный воздух зябок, неодет,
и ежится, и рассыпает спички.
День как-то называется — но нет
ни номера, ни слова на табличке

присохшего к стене календаря,
и даже год душа не разглядела.
Бредущая над крышами заря
за трубы затекает то и дело.

И кожа на лице — скорее жесть
спросонья, и глаза — как створки мидий.
Открыв окно, я вижу то, что есть.
Спасибо, то что есть — меня не видит.

Оглядываюсь, тщусь и все равно
не понимаю: рядом кто-то дышит
или глотнуло воздуха окно,
открытое пятью строками выше.

2.
Жара такая, что уже пора
настала падать недозрелым сливам.
Дым вдалеке — как тень от топора,
и, кажется, друид идет за пивом,
ботинками втыкаясь в колею.
По окнам растекается замазка
и пластилин. Сюда печаль мою
привез кузнец, должно быть, из Дамаска.

И начинает зренье тьму плодить,
слова и вещи смотрят исподлобья.
Не лучше ли и впрямь — соорудить
такому настроению надгробье:

из сельдерея выложить венок
поверх омлета, и подсыпать перца.
Я голоден, — и если одинок,
то не всерьез и как-то мимо сердца.

3.

И я молчу, и ты молчишь, и ты
клюешь губами чашку с крепким чаем.
Кругом одна печаль и с высоты
ее — друг друга мы не замечаем.

Молчания повсюду — что пшена
в курятнике, что под копытом — стука.
Лишь тишина, — но даже тишина
кончается, и нет за ней ни звука.

И, что б ни довелось предположить,
окажется, что так или иначе
я буду жить, — я скоро буду жить
за пазухой у времени, на даче.

Останется одно в конце концов
прошедшее оснастку и огранку
воспоминанье — бывшее лицо
действительности, вписанное в рамку.

4.
В пустынный дом не то чтобы пчела —
и дряхлый лист дожить не залетает.
Лежит тропа, которая вела,
и как-то понемногу зарастает.

И осень не спешит перешагнуть
куда-нибудь южнее, за болота,
когда зима уже тревожит путь
несмелым снегом из-за поворота.

Ворона топчет пятками настил
не то чтоб зло, но словно рожу скорчив.
Дом что-то видел. В доме кто-то жил.
Но холодно — и дом неразговорчив,

как антиквар, хранящий свой престиж
от бойких дилетантских предложений
не стоимостью зеркала — а лишь
количеством возможных отражений.


*****
По этой ночи, что пришла
И нам досталась
И канула — во все крыла,
Забыв усталость,

Душа рассветная снует,
Дыша нечетко,
И сердце в горло мне сует
Свою чечетку,

А ты выходишь на крыльцо
И с изумленьем
Глядит смущенный сад в лицо
Твоим коленям,

И очевиднее всего,
Что за стенами
Уже не лето, а его
Прощанье с нами.


***
Не купанье — отсутствие сна
Предлагает спуститься к заливу.
На песок набегает волна
И съедает свой корм торопливо:

Якоречки, кружочки монет,
Эти ломкие ржавые пятна
Тех, кто очень хотел бы, — но нет,
Все равно не вернется обратно.

В дальней лодке, гребущей веслом,
Ветру нечего делать, а он-то
Так спешил. Даже птица крылом
Не задела струны горизонта

Словно время смешалось с песком
И совсем уходить перестало.
В этом воздухе мокром морском
Будет день. Но забрезжит сначала.


ФРАГМЕНТЫ ПЕРЕПИСКИ. ИЗ РИМА.

Пишу трактат. Пожалуй, — даже два.
Но что не три — я это точно помню.
Не только чресла, но и голова
Ведет себя с годами вероломней.

Все меньше восхитительных имен,
Лукавых глаз, — да и они не греют.
И сам я понемногу подменен
На то, что моют, одевают, бреют.

Ну что еще сказать о новостях.
Все чаще дни у скуки на постое,
Все тяжелее на моих костях
И складки жира, и пережитое,

Все ближе неспособная на лесть
Рука судьбы, крупна и волосата.
Засим и оставляю все как есть
Подвыпившему взгляду адресата.


*****
С луной, запутавшейся в тине,
сквозь лес, еще почти тайком,
текла река, - как сон пустыни,
набитой зноем и песком,

и свет, как дерево, качался,
полузатопленный, в воде,
вращался, мчался, не кончался
и не присутствовал нигде,

за темнотою, как за шторой,
дорогу мне перебегал
и растворялся - как матерый
контрабандист и нелегал.

Внезапный ветер был как топот,
и было Боже сохрани
идя по листьям - верить в опыт
и знать, что желтые они.


*****
Не удивляйся людям ты,
здесь есть загадки и похлеще:
укушенные псом тщеты,
но не взбесившиеся вещи.
Как люстра виснет с потолка,
в сковороде - какая сальность.
Любимая, - невелика
и временна твоя реальность.

Одна по комнате снует
и смахивает сны с подушки
бессонница, - и у нее
лицо унылой побирушки,

а ты волнуешься, стоишь,
еще в саму себя одета,
и в комнате не ночь - а лишь
отсутствие дневного света.


***
И плеск, и возгласы — стрижами
Перелетают по округе:
Невесть откуда набежали
Мальчишки, сорванцы, хитрюги.

Они в реке купают лошадь,
И лошадь выглядит неплохо.
Вокруг нее вода — как площадь
В час крупного переполоха,

Переливаясь, плещет, блещет,
И воздух весь в мальчишьем визге.
Лишь лошадь и закат — две вещи,
Не разлетевшиеся в брызги.

Смотри-ка, нас не обманули
И показали: неодетой
Купанье лошади — в июле,
В реке, в холодной жизни этой.


----------------
Глеб Михалев




Тощий, словно карандаш
и такой же деревянный...
Знаю - ты меня предашь,
знаю...Поздно или рано.
Что ты мне не говори,
не доказывай упорно...
Стержень у тебя внутри -
тонкий-тонкий.
Чёрный-чёрный.

***

Снова июнь.

...весь день нелепой суетою занят
и долог, как гомеровский гекзаметр
а в голове горячей - всякий бред
о том, что где-то грека через реку
всё едет...вот неймется человеку
туда-сюда по эдакой жаре...
плывёт скороговорочка чудная
нет, с греком нам не по пути - я знаю
и сам себе твердить не устаю
что вдоволь за окном тепла и света
что впереди еще не Лета - лето
и медленный господствует июнь...

***

Немузыкальное.

...и воздух так вокруг остист
что даже хрипнешь.У крыльца
уж музыка звучит
но стих -
не вытанцовывается.
А музыка смеётся - Врёшь! -
и вьётся вихрем у дверей...
И кажется - сейчас умрёшь
от безъязыкости своей.

***

Понедельник.

...отыскивая потаённый смысл
в неторопливой чайной церемонии
как ложечкой чаинку ловишь мысль -
"стихи в поэте - косточки в лимоне" и
глядишь как зайчик солнечный дрожит
придавленный тяжёлым подстаканником
и тает жизнь - попробуй удержи -
как струйка пара над кипящим чайником...

***

Под Рождество, по-прежнему – в окне
дорога, снег, мордастые «Камазы».
И тонкий полумесяц в вышине –
как запятая посредине фразы.
Что будет дальше, после запятой?
Начну читать – узнаю. Хорошо бы –
цветущий луг, и снова – снег густой,
и ты – со мной, по-прежнему…
Сугробы
огромны, словно детские мечты.
Гляжу туда, где в сумраке лиловом
не торопясь нисходит с высоты
доселе не прочитанное слово...

***

Есть женщины, похожие на пиво...
Нет, скажем - на хорошее вино,
без них так одиноко и тоскливо
когда идёшь в театр или в кино.
Есть женщины - совсем как калорифер,
об них погреться хочется зимой.
Есть женщины-такси, но о тарифе
ты узнаёшь, доехав...
Боже ж мой,
Как просто с ними всё, так несерьёзно
их, как в горсти монетки, теребя...

Ты - женщина, похожая на воздух.
Я задыхаюсь, если нет тебя...

***

Урок французского.

"Кале" и после -"бильбоке"
и непонятные пока –
как карамель на языке
слова чужого языка.

Но тяжелеет голова
и начинаешь новый круг –
уже шершавые слова:
"мон шер ами","бланшар"
и вдруг,
словно натертая сукном
медаль блеснет – "мсье Дюма"
и "Д`Артаньян"...

А за окном
до неба – черные дома.
А за окном, по всей земле –
зима. И тёплая, как печь,
нескладная, как Мавзолей,
нехитрая родная речь...

***

Пессимистическое.

Однажды почувствуешь остро,
так, словно под рёбрами - нож
как суп из пакетика - просто
и очень невкусно живёшь.

А жизнь (хоть сравнениям грубым
ты сопротивлялся всегда)
уходит по фановым трубам,
как всякая, впрочем, еда.

И хмуришься, высоколобый,
от мысли, что это - твой крест
жить словно лапша из столовой,
пока тебя время не съест...

***

...но ангел, который тебя хранит
и тешит, и тёплым крылом ласкает
навряд ли придёт тебя хоронить
когда истощится тоска мирская.
Представь - ты уже в черноте, в земле
а он над тобою, весь белый, кружит...
Уж очень будет он там нелеп -
хранитель, уже никому не нужный...

***

...о жизни комаров и прочих насекомых
не вспоминаешь до...когда во мраке комнат
начнут они в ночи в прохладе старой дачи
смятение своё и пение и плачи
мужайся и терпи и не суди их строго
мы все как комары жужжим под ухом Бога
он вертится во сне и слушает и глохнет
но терпит до поры...того гляди - прихлопнет...


-----------------
Александр Брятов




* * *

В незатейливой шляпе из фетра,
в длиннополом плаще из коры
бродит полая музыка ветра,
пробуждая шагами дворы.

Ей осеннею ночью не спится,
грубой палкой стучит, одряхлев,
и, как мокрые черные птицы,
разлетаются ноты с дерев,

и сквозь мутный стакан политуры
будет дворник разглядывать днем,
как пылают листы партитуры
у бордюра холодным огнем.


* * *

Когда облака утомится толочь
в трубе водосточной ненастье,
я выйду из дома в глубокую ночь,
расправив затекшие снасти.

Загружен по палубу палой листвой,
пройду переулком-каналом,
любуясь, как город омыт с головой
волной айвазовского вала,

как бурным теченьем обрывки афиш
уносит в подземную Лету,
пока ты в летучем кораблике спишь
на краешке позднего лета.



* * *

Косяками диковинной рыбы,
из пучины плывущей на свет,
облаков кистеперые глыбы
собираются в горный хребет

и стопой атмосферного фронта,
как бечевку сырое белье,
прогибают черту горизонта
до критической точки ее,

за которой в библейском масштабе,
как из тигля гремучий состав,
мировые разверзнутся хляби,
каждой твари по полной воздав.



* * *

Между средой и четвергом
в остервененье трезвом
жестянщик-ветер за окном
сортировал железо.

Он долго встряхивал листы
пред тем, как шваркнуть оземь,
как будто залпом холостым
шугал из сада осень,

а после жути нагонял
на сонное жилище,
рихтуя мятый матерьял
пудовым кулачищем.

И, припадая на крыло
как раненая птаха,
всю ночь ломилось в дом стекло,
заиндевев от страха.


* * *

Ерошит листья свежий ветер
у легкомысленного клена.
По переулку бродит вечер,
твоей походкой изумленный.

В отцовской куртке не по росту,
прищурившись, обходит лужи,
неловко курит папироску –
кому такой нелепый нужен,

когда, другими не замечен,
по лопухам из-за сарая
раскосый дождь тебе навстречу
бежит, пути не разбирая!



* * *

Как жемчуг нот на нитке стана
пленяет сердце скрипача,
так ты волнуешь непрестанно
открытой линией плеча,
когда склоняешься устало
ко сну, невнятно бормоча,
и соль скрипичного ключа
скрипит в уключинах дивана.



* * *

Что за ночь волшебная – каждый лист
шелестит взахлеб на речном наречье,
и лежит, немыслимо серебрист,
узкий лунный луч на твоем предплечье.
А какой на небе переполох!
видно, бог споткнулся, неся корзину –
и собрать рассыпавшийся горох
даже стайке Золушек не под силу.



* * *

Как мутный штемпель на конверте,
прилипла к форточке луна.
Всю ночь посвистывает ветер,
прогуливаясь вдоль окна,

с трудом протиснувшись сквозь гущу
ветвей черемухи в цвету,
горячий лоб о стекла плющит,
усердно щурясь в темноту.

И как тут быть с тобою рядом –
спи, милая, не отвечай, –
когда под этим странным взглядом
ты улыбнешься невзначай?!

Как будто есть меж вами сговор –
и мне всю ночь под всхлип дождя
лелеять свой ревнивый гонор,
глаз от тебя не отводя…



* * *

Буксиры сгрудились в затоне,
надежно скованные льдами.
Пора кормить синиц с ладони
и обжигаться холодами,

пора читать Марселя Пруста,
придвинув кресло к батарее
в пространстве, сдавленном до хруста,
как рыхлый дактиль до хорея,

пока снега без проволочки
заносят город вдохновенно
и мир сжимается до точки,
в которой – центр твоей Вселенной.



* * *

У весны звенят ключи в кармане.
Распахнули двери сквозняки.
Город, заблудившийся в тумане,
промочил ботинки у реки,
и бормочет что-то отрешенно,
разгребая прошлогодний хлам,
взмахивая, как умалишенный,
рукавами рваными реклам.



---------
Константин Рупасов



СЛОВА НА ВЕТРУ

Павелецкая кольцевая

Мы не спим, мы не спим.
Нас декабрь мотает по ветреной ветке
кольцевой, проходной.
То прохладные пальцы кладет на виски,
то монетки - на годы, на веки -
по одной.

То кивает: приляг, отдохни.
Мы всегда успеваем, спешащим на зависть.
Ничего, что земля - не вода.
Погляди - исчезают огни
за кормой. Что бы нынче тебе ни сказалось,
впереди - немота.

По кольцу, по кольцу,
как за собственным серым хвостом кабыздошка блохастый.
Знаешь, лучше совсем не смотри.
Закрывай слюдяные глаза и танцуй.
Слышишь, шепчут зеленые кварцы и карсты:
Раз-два-три, раз-два-три...

Не уснем, не уснем.
Так и будем все время кружить. Не зола ли за нами?
Нас несет по подземной зиме.
Помнишь, было в окошке синё?
Мы тогда и подавно не знали,
есть ли жизнь на Земле.

*****

На последнем уроке они проходили дождь.
(Проведи черту. Под чертою пиши: "Дано".)
Как всегда вдвоем - не разлить никакой водой.
Если только землёю, когда прозвенит звонок.

На последней парте - в скверике на скамье -
две прошедших жизни. И глядя на них, рвались
в бесполезном небе, сделанном из камней,
как с цепи - много лет назад сгоревшие корабли.

И уже не для них задуман, зачат, рожден
новый день гремел, новый век матерел, крепчал.
А они сидели вдвоем под одним дождем,
проходя прощанье, не проходя печаль...

*****

Но всех пожнёт один и тот же сон
и свяжет аккуратными снопами.
Ни памятник себе, ни просто память.
Что поле перейти: шагни - и всё.

И как же так, и, Господи, прости,
и нет бы нас порадовать вестями -
пройдется деловитый, как крестьянин,
пересчитает во поле кресты.

А нас укроет белым с головой -
каким-то шелестом, каким-то певчим пеплом.
И будет страшен ни судом, ни пеклом,
а нашей тихой песней хоровой.

Открой глаза! Не засыпай, старик!
А впрочем... Чем нас только ни стращали.

Гляди: гроза, как девочка на шаре
Земном - на цыпочках стоит...

*****
Л.


Если я уйду, занавесь окно.
В темноте - полоска из-под двери.
Там за дверью - знаешь? - морское дно.
И со дна всплывают, как пузыри,

наши души вверх из последних сил.
Для того и грел синевы нутро
ледяное Сущий на небеси -
высоко - Улыбающийся хитро.

Как за годом год, как за Ноем Ной -
наугад, не нуждаясь в благих вестях...

Посмотри наверх. Повторяй за мной:
Я отдам свою жизнь за любой пустяк.

*****

Где мое слово, черная птица кафка? -
буковка на снегу - улетишь, и всё.
Как заброшенный дом, как пустой рукав, как
город на дне - где моё слово, сон?

Как во время отлива вода из окон,
как по ночам воющая вдовой
память - где моё слово, вещая рыба Окунь,
спящая под водой?

Всё не мои, немые, тонущие потомно -
где моё слово, вечное, как "Варяг"?

...Светло-серые тени летят по тёмно-
серому небу. Знают. Не говорят.

*****

...И такие встают рассветы, что век бы спать,
отвернувшись лицом к стене, занавесочкой из виссона
затыкать окно. Но трясет головой Москва
и вперяет в небо зрачок паркинсоновский свой бессонный.

Видишь, небо, какие в глазах у нее не-сны?
Как они открывают двери, идут, шевеля руками,
и берут тебя, и кладут тебя на весы,
пожимают плечами, ходят вокруг кругами.

Говорят тебе: не хотим твоего огня.
Говорят друг другу: а впрочем, и наш не лучше.
А ночами смотрят в черный квадрат окна,
и улыбки на бледных лицах светятся, как гнилушки.

*****

...Но я его не видел никогда.
Невидимое мной, оно трубило
в кулак, и ночь бледнела на глазах.
И недопитый с вечера "Агдам"
мерцал на дне граненого рубина
на кухне в воробьиных голосах.

Спускался дня бесцветный паучок,
и мир, его уловленный сетями,
топорщил рот и головой мотал.
И открывая дверь своим ключом
входил декабрь с плохими новостями,
садился на кровать и бормотал:

- Невидимое ни тобой, ни мной
не смотрит вниз, но в небо запрокинув
лицо, глядит туда, где нет ни дня,
ни ночи, ни луны, ни под луной
невечности, ни книги, ни строки, ни
словца - ни про тебя, ни про меня.

Поэтому-то мы с тобой вдвоем
встречаем день, и корка ледяная
рисует на хрусталике узор.
И мир стучит в замерзший окоем,
как в чине генерала-лейтенанта
прозектор - мертвых комнат ревизор.

Но я ему не выдам ничего.
А ты плыви в своем бессмертьи утлом,
чтоб, наконец, успев до немоты,
ни завтра, ни весной, ни через год -
иным - каким-то настоящим утром -
сказать: Ну, здравствуй, Солнце!
Вот и ты.

*****

О.Р.

Что ни сон, то к дождю,
что ни город, то ветром несом.
Хоть совсем не ложись.
Это осень сидит, как влитая,
На чугунных плечах,
Это камень его невесом.
Это город-Китай
навсегда от тебя улетает.

Птичье сердце его
обезлюдело, бьется ровней.
Лишь бы крылья расправить,
а там - ни любви, ни печали.
И прогноз непогоды,
запутавшись в мелком вранье,
В рот воды дождевой наберет,
пожимает плечами.

Уж пора бы лететь,
только он всё стоит и стоит.
Смотрит в небо
и холод его до костей пробирает.
И какой-то забытый мотив,
как бездомный старик.
Стеклотарой звенит,
сам себя наугад подбирает.

Слова на ветру

Всё слова на ветру,
всё сомненья да осень заезжая.
Как по кругу, по кру-
гу пластинка заезженная.

Всё Луну прижимает к груди,
как монетку, Рублевка неласковая
да сужает круги
в темноте над тобою Крылатское.

И сосет из горла,
по походке признавшая милого,
немота, что полжизни ждала,
но до времени миловала.

Что ты можешь сказать
в оправдание миру ли, городу?
В поездах на Казань,
в подражание сонному говору?

Улыбаясь в усы
уплывает сентябрь судоходными лужами.
Что ты можешь услы-
шать к его бормотанью прислушиваясь?

По речистым прудам,
на желтеющей лиственной лествице
что ты ищешь? Куда
ты несешь под дождем околесицы?

...Мне бы знать: не немой.
Мне бы слова просторного, ясного...
Да, пожалуй, домой.
Восвояси - в осеннее Ясенево.

*****

Вот когда на молчание нынешний сменим шёпот
и полетим отсюда ко всем степям,
скажут снега, подоткнув одеяло: Что-то
вырастет из тебя?

И под землей лёжа - зерно к зерну -
вспомним ли, как испуганно мы глядели
из черно-белого прошлого, шесть на девять.
И вылетала птичка, которую не вернуть.


---------------
Дмитрий Мурашов



*** (По всей России снег…)

По всей России снег.
Аэропорт Ростова
закрыт. И твой побег
зимой опротестован.
Курю и рву фольгу
от опустевшей пачки.
На Левом берегу
снег белым перепачкал
деревья и дома.
А на Большой Садовой
стоит такой туман,
что каждый житель - вдовый.
И я осиротел,
разглядывая карту.
Крошился белый мел,
с доски летел на парту.
Небесный ученик
не выучил урока.
Он перепутал дни,
февраль упрятал в кокон,
и бабочку- весну
не выпускал на волю.
Крылатую блесну
по ледяному полю
водил. Потом устал
и голосом железным
лишил надежды зал.
Сегодня бесполезно -
везде туман и снег.
На широте Ростова,
как будто арестован
любимый человек.
Под мутный плексиглас
билет летит в кассира...
- Привет! Как там у вас?
- У нас тепло и сыро.




Телефонный разговор

Отдыхай, поверь нам тут не страшно.
Дом, что строят, выше нашей башни.
А на рынках появилась клюква.
Дети - в школе, изучают буквы.
Да, в одной из школ... Пока неясно...
Не скажу, что в городе опасно.
Как всегда (последние лет десять).
Я хотел бы окна занавесить.
Не от бед, от солнца. Блекнет стрижка.
Нет, я не был вечером на "Рижской"
Будь спокойна и купайся в море,
горя - нет. Чужое это горе.
Пусть с утра опять оцеплен Курский.
Нет, не взрыв... Когда тебе моллюсков
принесут - вино должно быть белым.
На асфальте вычерчены мелом
контуры и чьи-то силуэты.
Отдыхай. Прости, что я об этом.




*** (И мы когда-нибудь умрем)

И мы когда-нибудь умрём.
И нас подхватит тот же ветер,
что, наигравшись с фонарём,
ворвётся к мирно спящим детям,
устроит в комнате сквозняк,
погладит нежно внучки кожу.
Мы будем рядом, но никак
впервые их не потревожим.
Когда залает рыжий пёс,
и втянет воздух мокрым носом,
( Он не умеет плакать. Слёз -
чужих он также не выносит ).
Мы будем…, нет, уже ушли.
На краткий миг остановили
для нас вращение земли.
И не вернуться больше… или?




*** (Загар оставит на плечах…)

Загар оставит на плечах
от топа белую полоску.
Мы летом сделаны из воска.
Нас плавят в солнечных печах.
А вечером, когда неслышно
на берег падает волна,
бретелька тоненького льна,
покажется чужой и лишней.
И, преломляя лунный свет,
твоя изменчивая кожа,
со мной разделит хлеб и ложе.
Мы будем вместе много лет,
но никогда уже так близко.
Да – рядом, да – рука в руке.
Но горячо – на языке,
А в сердце – нежность обелиска.




На скамейке

Нет ни единого пятнышка
в небе Киммерии.
- Можно присесть с вами рядышком?
Взглядом измерила:
- Что же садитесь, и камешек
в воду закинула.
В серых глазах виден краешек
города Киева.
Здесь в Коктебеле всё смешано.
Что значит замужем?
Родина отзанавешена
брошенным камушком.
- Вы не читали Волошина?
- Даже не слышала….
( Как хорошо она сложена.
Было что лишнего,
перед сезоном расплавлено
модной гимнастикой )
Если не думать, как правильно,
крепость под натиском
не устоит. Разрушения
выглядят лёгкими.
Так непонятное жжение
где-то над лёгкими.
Светлая горечь, как в тонике.
Боль перочинная.
И над цветаевским томиком
грусть беспричинная.




*** (Проскочить перекресток…)

Проскочить перекрёсток
на зелёный, на жёлтый...
Где-то в прошлом подросток.
Все мечты, как ножовкой,
понадпилены ловко.
Что осталось от детства:
имя, клюшка, кроссовки,
голос, ломкий и дерзкий:
"Я уеду. Напрасны
ваши доводы. Просто
я люблю её". Красный,
проскочить перекрёсток?
А на заднем сиденье
дочь задорно хохочет:
"Папа, будешь печенье?
Кукла больше не хочет"




*** (Анатолийские мечети и минареты Бухары…)

Анатолийские мечети
и минареты Бухары.
Одни - изысканней мачете,
другие - будто топоры.
Глазурь и смальта башен Хивы
и грязно-каменный Стамбул.
Ушла: вся лирика - в архивы,
растительность - в небритость скул.
Как будто вылита на знамя
волны Босфорской бирюза,
а ниже: глина , пыль и камень.
Не стоит опускать глаза,
когда орнаменту в основе
строка Корана...для любви
куда важнее видеть в слове
его материальный вид.
Юстинианская София...
В четыре шпиля по углам
стреляют яркие софиты.
А торжествующий ислам
пьёт чай из тонкого стакана,
вприкуску с ломтиком халвы.
На полпути от Ватикана,
на полдороге до Москвы.




*** (Будет голос твой звать, как из душа…)

Будет голос твой звать из душа:
«Милый мой, я такая клуша,
и забыла свою расчёску…»
Будет море, песка полоска.
В ресторанчике вкусный ужин.
Будет вечер настолько южен,
что твердишь ты одно и то же:
« Почему мы здесь жить не можем?»
Так сложилось, так вышло. Полу
правдой будет, что детям в школу.
Вот они подрастут и после,
мы уедем …- А серый ослик?
Он дождётся нас? - Нет. - Так грустно.
- Не печалься, что он по-русски,
ничего не услышал кроме:
«Милый, милый …»Мир так огромен,
что не хочется в грязь и слякоть.
В те края, где нельзя не плакать.




*** (Лишь час с Вами рядом…)

Лишь час с Вами рядом.
Что ж, будем знакомы.
Короткие взгляды
не вспомнятся дома.
И Ваша улыбка
всё та же загадка.
Быть может, ошибка...
Но Вы..., ленинградка?
А я приезжаю
сюда на мгновенье.
Нева мне чужая,
и Невский - виденье.
И завтра обратно
в московские будни.
Мы тысячекратно
друг друга забудем.
Ненужным осадком
вдруг выпадет имя.
Идём на посадку.
Нас ласково примет
земля Петербурга...
Такси на стоянке,
где вечная "Мурка"
грустит о "Таганке".




*** (Лучше не будет, хуже не станет…)

Лучше не будет.
Хуже не станет.
Лаем из будок
бьёт полустанок.
А на перроне
свежая краска.
Вещи уронишь...
Память - как ряска.
Словно из тины
тянешь за леску.
Те же картины.
Лес, перелески,
веточки улиц,
гроздья избушек.
Солнечный улей
осень разрушит.
Пятиэтажки
и колокольни.
Знаешь ,мне страшно
двор видеть школьный.
Лестница, имя.
"Ими гордится..."
Если бы ширмой
отгородиться.
Но огороды,
к кладбищам жмутся.
Город стал вроде
меньше, чем мусор...
- Что ж ты так мало,
милый мой внучек?
Хуже не стало.
Будет ли лучше?



---------------
Алексей Остудин



Киммерийская ночь

Бармену мне налить за гривны нечем -
в тисках тяжёлых век - луна и вечер.
Морская рябь снимает отпечатки
глазного дна, хрусталика, сетчатки...

Не суетись за столиком, Арахна,
тебя хмельные эллины не трахнут -
вдень в ушко Золотых ворот, как пряжу,
утопию писательского пляжа!

Пусть облака сюда вдоль этой нитки
скользят, как виноградные улитки.
Растаскивая вечность на цитаты,
надбровием костра дрожат цикады.

Наверное, не музы, а химеры
вербуют графоманов на галеры,
где "паркер" и отдельная каюта,
а вместо кофе в чашечках - цикута...

Поэтому народу здесь не спится,
на пирсе спичкой чиркает синица...
И Карадаг - бульдог, неандерталец,
показывает морю Чёртов палец.


Роза Судана

Летят лепестки на ладонь,
мигают на солнце и - вспых!
Бегонии беглый огонь
ведётся из окон твоих.
Наверно, с утра, как и ты:
из шланга вода и ботва -
с ума посходили цветы
в саду, на Окольной дом два.
Ну, выпусти пар в потолок,
вернёмся к началу начал.
С паршивой овцы файф-о-клок -
пора замириться под чай!
Но ты, бузина, говори
про дядьку, что в Караганде...
Экс-гибискус мне завари,
по-русски, спитой каркаде.
Позднее споём, без затей:
"Ах, роза Судана цвела..." -
свободны в ночной тесноте,
как пули в канале ствола!

Прощанье

Морок октябрьский. Сценический газ
тлеющих листьев - вулканы разлуки.
Тянутся молча и целятся в нас
лип догорающих ржавые руки.

С галками ветер сыграл в уголки,
с крыши смахнув, их отправил за кормом.
Памятник Кирову, сжав кулаки
набок упал, словно вырванный с корнем.

Стрёмным идеям сегодня - не фарт,
стронешь кого в эти сумерки с трона!
Пастью распахнутой дышит асфальт -
в трещине режется зуб шампиньона.

Милая, знаю, упущен момент -
жизнь обрывается сценой постельной
в выгоревших ворохах кинолент...
Пахнет смолой - это дым из котельной

кочетом скачет, попавшим в ощип,
гузкой над жалом чилийского перца...
Дождь, будто выпущенный из пращи -
не откудахтаться, не отвертеться.


Глюк

Несмазанной осью телеги
я труден течению дня...
Стихи - это проза в джипеге
к обеду жди, Пегги, меня!

Сойду в будуар с гобелена,
сползу, как вампир по стене -
я твой бедуин, с Бодуэна
филолога де Куртене.

Не куксись брезгливо: скинь кеды
окурок в кармане оставь!
Вчера приставали скинхеды
с такою же просьбой - поздравь!

Как быть, на одном прерыванье
сыр-бор о взаимном вреде?
Проявим упорство баранье -
объявим вендетту "Винде"!

Несмазанной осью кареты
я выдохну: "Мазда" - о, да!
И выйду off line некорректно,
зубами зажав провода!


Покров

Не спасают наушники поздних цветков
в барокамере медленных звуков.
Комару за кизил я ответить готов,
тетивою зелёного лука!
Дальнозоркое солнце не тронет тебя...
Расшатай языком эту пломбу:
воздух взорван рябиной в конце октября
и кислит батарейкой на пробу.
Шкет Давид из рогатки в тебя, Голиаф
бьёт горохом... Подстрелен с разбега,
упадёшь, будто мимо педалей попав,
на носилки из первого снега.
Растащили осеннюю роскошь враги!
Только, слабой надежде неймётся...
Бумерангом копчёной куриной ноги
бабье лето уже не вернётся.


Жене

Снег первобытный магмой бронзовеет,
грядущий день готовится на взлёт.
Не повезло с Везувием Помпее,
да и тебе со мною не везёт.

Подряд курю - чаи в ночи гоняю,
проветриваю кухоньку в мороз.
В цветочные горшки твои роняю,
ошпарив пальцы, пепел с папирос.

Помазанник на трон царя Гороха,
чихнешь - он бубенцами зазвенит...
В моей груди прошедшая эпоха
гуляет, как хронический бронхит.

Распластанный на крыльях птицы-тройки,
в какой момент зевнул я: со смешком,
всех деревянных кукол перестройки
осыпал враг волшебным порошком?

Доколе нам теперь, терзаясь прошлым
неизлечимым, хоть огнём гори,
обратный путь искать по хлебным крошкам,
которые склевали снегири?


Облава

Ночь напролёт опять рубили сук,
скопилось их с пяток в одном притоне:
не тискали, а брали на испуг,
пока сэнсэй лечил ребро ладони...

В щепоти сжав фуражки козырёк,
внёс участковый в протокол недели
раздавленный французский пузырёк...
и мухи ошалели от шанели!

Губу задрав, хозяин бардака
спокойно прыщ давил на подбородке...
Косились на погоны дурака,
сочувственно кудахтая, кокотки.

Свою жену, в засаде, до утра
решил дождаться....выскочил....вернулся.
Прощаясь, понимали опера:
в который раз Отелло промахнулся...

А он, в смятенье этом не простом,
поймав сто грамм в потресканном стакане,
печатал долго рапорт, а потом -
стихи на перевёрнутом баяне.


Первая любовь

Весь опыт - за спиною в школьном ранце,
но почему, прозрением дразня,
простая цепь химических реакций
так тяготит и радует меня?

Что наполняет негой каждый кластер -
в шестнадцать лет звонок на перекур...
Там, где мелькнула лисья морда страсти -
прольёт огни на ёлку Байконур!

Умыт дождём, декабрь летит с катушек,
ходулен по асфальту каждый шаг...
Не притворяйся рыжей, хохотушка,
довольно загорать через дуршлаг!

За пазухой моей избыток хвои.
С губы роняет искры "Беломор" -
я, понимаешь, искренен с тобою -
зачем на рану сыплешь NaCl?

Из атомов колеблющихся соткан,
шепчу мгновенью каждому "замри...":
бьют волосы твои огнём из сопла
ракеты улетающей с Земли...


Оттепель

Рождество безоглядно раздарено,
на Крещенье карманы - тощей...
Сколько можно хлебать мне январево
до оскомины правильных щей?

В мокрых шубах растеряны модницы,
помышляя о новом рядне.
Что-то в зимнем порядке не сходится,
словно кончились дырки в ремне...

Лёгким заморозком, ближе к полночи,
взвесью хвои толчёной со льдом
сквозь ноздрю оторвавшейся форточки
надышаться старается дом.

Потакает природа оболтусам,
лишь в цветочный киоск загляну:
гладят волосы мне гладиолусы,
и тюльпаны к рукам так и льнут...

Нужным образом выпадет денежка,
улетев, как седьмой лепесток...
Без цветов не останется девушка,
приглашённая мной на каток!


Дикари

Подковой сжаты: катер, берег.
Провисло море, как батут...
Пусть эту бухту Коктебелем
потомки тоже назовут!

Хоть мы устроились убого,
на пляже - минимум затрат,
полоской света над порогом
не устаёт гореть закат.

Ночной заплыв по кромке света -
за нами вьётся след таков,
как на фольге из-под конфеты
блестит канавка от зубов...

Любимая, уйми отвагу,
пора, ударившись о дно,
дрожать под флагом Карадага,
обнявшись, в спальнике одном!

С утра холодным пивом булькай,
кусая соль на рукаве.
Дождь свежевыловленной тюлькой
кишит в камнях и на траве.

Похоже, выступившей солью
равняя прелесть бытия,
стихи растут из don't sorry -
как, накануне, ты и я!


------------------
Александр Анашкин



/Нику Агееву/

За пределами ангелов время уходит в песок,
в шум песочных часов, в предпоследние сны мореходов.
За пределами ангелов есть и тебе адресок:
без обратной дороги, без повода, без перевода.

Но пока не пускают те ангелы дальше границ,
все тебе нипочем: сходит с рук, исчезает меж пальцев.
Лишь над правым плечом, по прощальным словам учениц,
то ли тени крылатые, то ли изгибы пространства.

Покорми их с ладони, за вредность налей молока.
Предложи отдохнуть на еще не остывшей постели.
И найдя в декорациях осени путь сквозняка,
отрицай всяких ангелов и игнорируй пределы.


ГАГАРИН

Пространство сна равно пространству смерти.
Предпочитая сладкое на третье,
всяк выбирает сны, пока не встретит
бессонницу.

Иным, Гагарин, грезятся детали
кошмара физики, где яблоко из стали
висит на дереве. И, падая в финале,
бьет по лицу.

Твой истукан, пронизывая площадь
перед прыжком, смеется, между прочим,
над ходом времени, которое не хочет
идти за ним.

Твоя страна еще летает в космос,
но, то ли меньше доверяет звездам
рабочий класс, то ли ночами мерзнет
твой гражданин.


ПЛАТОН И БАБОЧКА

Идея бабочки принадлежит Платону.
Платон, как друг, принадлежит идеям.
Дороже истины, которая владеет
умами юными на грани моветона,
порхает бабочка под музыку недели.
И останавливает звуки из картона.

Дрожит стекло, стучат соседи в стену,
любимый пес скрывается на кухне,
горят все лампочки у стереосистемы.
Но звука нет. Лишь на пределе слуха
какой-то шорох, ведомый растеньям,
всплывает в памяти, протягивает руку...

И ты взлетаешь холодком из книжек.
Платон фундаментален, неизбежен,
но эта бабочка, придуманная им же,
умеет делать тысячи движений,
немыслимых: то - подлетая ближе,
то - обогнув до головокруженья.

Но перед ней Платон - гранит науки
(собакой грызен был неоднократно)
в пяти томах, читаемый от скуки
здоровым человеком на матраце, -
такие ставит мысленные трюки,
что с бабочкой мешает разобраться!


/Н. С./

Покажи мне еще раз, какими бывают привычки
недолюбленных ведьм. Собирательным образом змея
искуси и наполни движением той электрички,
где поссорясь сидели напротив. Над Новой Гвинеей,
зрел в то время тайфун с подозрительным именем Анна
и вращал рукавами, но ты не хотела мириться.
Двое суток спустя, на другом берегу океана,
он, разрушив полцарства, приблизился к местной столице.
И посол, обращаясь за помощью, глянул в глаза мне
так, что кошка сегодня не может смотреть телевизор.

А в дождливом июне, когда ты сдавала экзамен,
и уставший доцент, не дослушав, оставил на осень,
европейский потоп чуть не принял библейских масштабов.
Но подруга тебя научила: по личным вопросам
обращаться к профессору. Вскоре, дожди перестали.

И еще я запомнил обвал котировок на биржах в Китае:
ты сломала каблук, торопясь на свидание с будущим мужем.
Тем же вечером, в доме моем все часы вопросительно встали.
И стоят до сих пор. И все время становится хуже...


ОСЕНЬ. ВХОДНОЙ БИЛЕТ
/Н. С./

Сквозной сентябрь к нам подойдет на выстрел
и выведет к зиме прямой наводкой.
Весь белый день - сухой и серебристый -
уместится на улице короткой.

Когда горчит земное время года
от сока перезревшего пространства,
мы чувствуем потребность перевода
на тот язык, что в воздухе распластан.

В такие дни слова - на грани птицы.
Дрожит перо, и голоса любимых
из телефонных трубок в клетках листьев
доводят жизнь до хрупкости рубинов.


НАМ
/О. В./

Нам, выпавшим из памяти богов, -
пить первый снег, и пустоту ночную
испрашивать, зачем волной качнула,
так поздно выходя из берегов?

Нам, обронившим собственную тень,
разбившимся повторно и прохладно, -
любить коньяк и кофе с шоколадом,
любовью провинившихся детей.

Нам, непохожим на самих себя,
намеренно иным и неуклюжим,
который год бродить по тем же лужам,
короткой улицей друг друга пригубя,
и принимая прошлое на ужин,
болеть до середины октября.


ГЕНРИЕТТА

В тишине пограничной, за пазухой лета,
где античный минор утешает прохожих,
молодая к тебе подойдет Генриетта
и сухую ладонь на затылок положит.

Подожди две минуты, листая страницы
механической книги о деве насущной, -
если что-то способно вокруг измениться,
непременно изменится. В норке барсучьей

золотистый орешек с ядром изумрудным
вдруг расколется надвое: небо и землю
порождая, как это положено утром
изначального дня в эпицентре вселенной.

Позже явятся боги с теорией множеств
и размножат до одури звезды и бездны.
А один, самый странный, налепит, быть может,
допотопных зверей и растений полезных.

К середине субботы, устав делать многих,
но еще не найдя золотой середины,
утомленный создатель затеет двуногих
из соленой воды и лирической глины.

Но когда потеряет контроль над процессом, -
плюнет на черновик и пойдет тренькать лирой.
А тела распадутся под собственным весом,
станут словом песочным, оплывшим верлибром.

Только песня останется в мире безлюдном,
с изумрудным ядром золотого ореха.
И твоя Генриетта исчезнет к полудню,
обронив скорлупу, как последнее эхо.


ВИЗИТ

Меж добротой и красотой
сегодня кушает Толстой.
Любовь гуляет сиротой
в центральном парке.
А на уютных чердачках
студенты в розовых очках,
до помутнения зрачка,
играют в карты.

Над градом облак кучевой,
и все бы, вроде, ничего,
но где быть должен ключевой
момент эпохи, -
зияет главная дыра.
И ангел входит в номера
с мечом горящим, в семь утра,
когда мне плохо.

Он предъявляет мне звезду,
жару, сулящую беду,
полынь в заброшенном саду
и холод нервный.
Как будто я всему виной,
и даже время над страной,
синхронизируясь со мной -
неравномерно.

Что дальше некуда идти:
от двадцати до тридцати
душ умещается в горсти,
держащей завтра.
А остальные - горький мед
хранят в себе из года в год,
и не решаясь на полет,
не скажут правды.

Я говорю ему, - Постой!
Ты перепутал, граф Толстой
следит за нравственной звездой
на небосклоне.
Его моральный телескоп
промыт логическим песком
и оборудован звонком
от колоколен. -

А он безмолвствует в ответ.
И меч кладет на табурет,
и предлагает горсть конфет,
как весть благую.
На каждой грани цифра шесть,
а за последней гранью есть
грусть, исключающая лесть,
как таковую.

Я понимаю, что попал
меж двух огней и трех зеркал,
что вся вселенская тоска
стоит на стреме.
И этот ангел - не мираж, -
скорее выведет в тираж,
чем даст поэту умирать
в ритмичной дреме.

Вдруг, в коридоре слышен звон -
наимоднейший телефон
системы «Белл» тревожит сон
седой консьержки.
И ангел мой, над головой
подняв платочек носовой,
к дубовой двери вековой
идет, как грешник.

Минуту длится разговор.
Я пью из рюмочки кагор
и озираюсь, словно вор
в полночной церкви.
Он возвращается другим,
паркет сгибается под ним
и темно-красным светит нимб,
как будто меркнет.

Он говорит мне, - Извини,
ошибка вышла. В эти дни
все перепуталось. В тени
и то за сорок.
Твой номер тоже не пустяк,
не даром, вроде, холостяк,
но быть ли званому в гостях,
не знает сторож. -

Звенит на кухне серебро,
встает монетка на ребро,
и дева с картами таро
выходит молча.
Склоняю шею без креста,
глотаю нервные полста,
а под рубашкой - пустота
с оскалом волчьим.


МАЛЕНЬКИЕ ЛЮДИ

Эти маленькие люди
неопознанными ходят:
зыркнут глазом, цыкнут зубом,
проведут сухой рукой, -
и дрожит любимый город
сквозь использованный воздух,
как июльские стрекозы
над мелеющей рекой.

Им всё время - понедельник,
девять тридцать. На асфальте
отпечатки их ботинок,
даже градус - их в тени.
В заведениях питейных
лето выпито по капле
и оплачено кредиткой,
и уже не так пьянит.

Эти маленькие люди
проникают сквозь автобус,
достают живые деньги
из конкретных кошельков.
И земля колеса крутит,
словно снят с орбиты глобус,
а для детских сновидений
не хватает двух витков.

Говорят, зимой бессильны
эти траурные лица:
то ли снег на них не тает,
то ли свет лежит не так.
Вот и тянет в холодильник
ночью влезть и убедиться:
есть для нас, трансцендентальных,
безопасные места.


НА СОН ГРАДУЩИЙ

Не грусти, пешеход, исчезая в нейтральном пейзаже,
как положено скромным и всё понимающим людям, -
ты не машешь в ответ, но и мы потихонечку ляжем,
молча выключим свет и совсем одинокими будем.

Так повадились спать в этом городе после потопа, -
каждой твари по паре найдется кровать и подушка.
Жалко Ной не дожил до свободно храпящей Европы,
старцу было о чем рассказать задремавшей старушке.

Две волны за окном: уходящая - с солью эпохи
и, едва различимая в пене текущих мгновений,
вековая стена, за которой мы полные лохи,
разве что лопухи разрастутся не хуже империй.

Все равно не грусти, пешеход мой, лирической тенью
исчезая в нейтральном пейзаже, пока это можно.
Между волн нас не так уж и мало для веры нательной,
чей березовый крестик последние сны не тревожит.